— Землянка! — говорит Котов, подходя ближе. — Вон там, под корнями.
Действительно. Среди корней поваленного дерева виднеется тёмный провал. Вход.
Подхожу осторожно. Прислушиваюсь.
И слышу — тихий плач. Детское всхлипывание.
— Они там, — говорю я.
Ярослав уже рядом. Его лицо искажает ярость, по рукам пробегают лиловые всполохи.
— Ловушка? — тихо цедит он.
Оглядываюсь. Вокруг, кажется, никого. Никаких следов засады.
Кабанский бы учуял, наверное, если бы в темноте прятались налётчики.
— Не похоже. Они просто бросили их здесь, — говорю я.
Бросили детей в землянке посреди леса. Связанных, испуганных. Не зная, найдём ли мы их вообще.
Твари.
— Я пойду первым, — говорю я и спускаюсь в темноту.
Землянка оказывается больше, чем выглядит снаружи. Низкий потолок, земляные стены, запах сырости и страха. И — дети.
Семеро. Все здесь.
Они сбились в кучу в дальнем углу. Руки связаны за спиной, рты заклеены. Глаза — огромные, испуганные, полные слёз.
— Тихо, тихо, — говорю я, поднимая руки. — Мы свои. Мы пришли вас забрать.
Ярослав спускается следом. При виде него дети начинают мычать сквозь кляпы, рваться навстречу.
— Сейчас, сейчас, — он подходит к ним, опускается на колени.
Его рука начинает светиться мягким, золотистым светом. Магическая печать. Одно движение — и верёвки на руках детей лопаются, будто перерезанные невидимым ножом. Кляпы падают.
— Дядя Ярослав! — маленькая девочка бросается ему на шею. — Дядя Ярослав, я так боялась!
— Всё хорошо, — он обнимает её, гладит по голове. — Всё закончилось. Вы в безопасности.
Дети плачут — от страха, от облегчения, от того, что кошмар, наконец, позади. Гвардейцы спускаются в землянку, достают пледы, накидывают на маленькие плечи.
Самый младший, мальчик лет пяти с огромными глазами, дёргает Котова за рукав.
— Дядя Ярослав… тот плохой сказал отдать…
Он протягивает смятую бумажку.
Котов берёт её. Разворачивает. Читает.
И я вижу, как его лицо меняется. Облегчение сменяется злостью.
— Что там? — спрашиваю я.
Он молча протягивает мне записку.