Ожидая аудиенции самого полковника, я щелкаю крышкой зажигалки. Холодный металл, звонкий щелчок — единственное, что меня отвлекает.
Жду.
И каждый раз, когда я закрываю глаза, передо мной встает одно и то же лицо. Его лицо. Отца Ани.
Я узнал его сразу — эти цепкие глаза, этот стальной взгляд. Я помню, как он уводил ее, пока я задыхался, пока меня в клочья рвали боль и шок, пока я боролся за жизнь. Он крепко сжимал ее за руку, а в голосе было столько холода, будто он забирает свою собственную вещь, а не девчонку с горячими слезами на щеках.
Я все это слышал — каждый сдавленный всхлип Ани, каждое сухое слово ее отца. Словно из-под воды, пока меня затягивало в темноту. И все-таки я вернулся.
Я сжимаю зажигалку сильнее, костяшки белеют. Что он во мне разглядел в ту ночь? С чего он решил, что меня можно вот так просто сбросить со счета?
Я уверен, что он специально закрыл мне все способы найти Аню, ведь девчонка с зелеными глазами приходила ко мне во снах. Теперь я не собираюсь ее так легко терять. И сам исчезать не собираюсь.
Пламя зажигалки вспыхивает, освещая мои пальцы. Сердце бьется глухо, в груди — смесь злости и решимости. Все это время он пытался стереть меня из ее жизни. Зря. Теперь я рядом с Аней, и он об этом знает.
Дверь с гулким стуком открывается, и на пороге появляется отец Ани.
— Заходи, — бросает скупо, кивнув в сторону своего кабинета.
Я поднимаюсь, поправляю воротник кожанки и шагаю вперед.
Кабинет сдержанный, строгий, без намека на личное. Темное дерево, тяжелая кожаная мебель, несколько четко расставленных папок на столе, флаг в углу. Все говорит о человеке, привыкшем приказывать, а не объясняться.
Полковник садится в свое кресло, на кителе поблескивают звезды.
— Ермолов Константин Олегович, — представляется он сухо, хотя мы оба знаем, кто есть кто.
Я опускаюсь напротив, молча кладу на гладкую поверхность стола зажигалку. Серебристый корпус тускло отражает свет.
— Она ведь ваша? — спрашиваю я и поднимаю взгляд.
Отец Ани опускает глаза к зажигалке. Несколько секунд кабинет теряет звуки, даже солдаты за окном замолкают. И только часы на стене отмеряют время глухими ударами.
— Мне ее отдали в больнице, когда я выписывался, — продолжаю я спокойным тоном. — Сказали, что нашли рядом со мной.
Полковник молчит, но его пальцы сжимаются в кулаки на подлокотниках.
— Почему Аня не помнит той ночи? — снова я задаю вопрос.
В ответ — напряженная пауза. Мужчина все еще не поднимает глаз от зажигалки.
— Это была тяжелая ночь, — наконец-то произносит Ермолов сухим голосом. — Некоторые вещи ей лучше не помнить.
Я замечаю, что за его сдержанностью прячется страх. Страх того, что эта история еще не закончилась.
Я сжимаю пальцы в кулаки, но остаюсь на месте.
— Поэтому вы увезли ее, да? — тихо предполагаю я. — Чтобы я ее не нашел.
Полковник поднимает голову. Его лицо все такое же сдержанное, но в глазах сквозит усталость.
— Послушай, Артём. Внимательно меня послушай. Увез я ее не от тебя, а от всей вашей частнóй компании. Моя дочь сдружилась с этой Мариной, попала под ее влияние. И что из этого вышло? А? Ты чуть не лишился жизни, те подонки, которые… это сделали с тобой… ходили рядом. То, что увидела той ночью моя дочь, могло раз и навсегда лишить ее рассудка, она бы осталась больной.
Он кладет руки на стол и сцепляет пальцы. Его плечи слегка подрагивают, выдавая волнение.
— Сначала Аня ревела сутками напролет. Кричала по ночам, просыпалась в слезах. Ей стали сниться кошмары — одни и те же. Она спала со светом, боялась оставаться одна. Я следил за тобой, знал, что ты идешь на поправку.
Я ухмыляюсь. Получается кривая ухмылка, больше похожая на болезненный оскал.