Флешка старая, жалобно трещит, когда я вставляю ее в свой допотопный ноут.
У меня глухо, темно и только экран освещает комнату.
Картинка с камеры дрожит. Снято с верхнего ряда, где зрители — просто тени и силуэты.
Я мотаю вперед. Торможу. Перематываю опять.
Каждое лицо, как игла в вену. Не то. Не она.
Потираю уставшие глаза и вновь пялюсь в экран.
Потом резко — стоп.
Дергает в груди, я наклоняюсь ближе.
Девчонка стоит у металлической решетки, лицо наполовину повернуто, глаз четко не видно, съемка чуть смазана. Но все мои прогнившие внутренности кричат, что это она. Вокруг сотни людей, но она стоит почему-то одна.
Взгляд пронзает через объектив.
Будто через меня. Сквозь меня.
Секунда. Полсекунды.
И тут мои глаза опускаются ниже. Мужская рука берет ее за запястье.
Уверенно, привычно. Знает, что делает. Как будто она — его.
Парень поворачивается боком, прекрасно вижу его лицо. Вылизанный. С нормальной жизнью на лице.
Из тех, кто утром пьет кофе в любимой кружке и звонит маме. Из тех, кто живет по правилам, а не по улицам.
Я сильно сжимаю кулаки. Так, что ноют костяшки.
Смотрю, как он выводит ее из зала, она не сопротивляется. Просто уходит.
Как будто мы не смотрели друг на друга, как будто в наших взглядах не было полнейшего единения.
А я был в клетке. Я вдыхал кровь, капающую на бетон. Я смотрел на нее, а она на меня. Всего несколько секунд.
Что-то внутри трескается. Не от ревности. Не от зависти. А от ощущения, что мир ускользает.
Экран гаснет. В комнате становится темно.
Слышу, как стучит мое сердце, бьется в пустоте.
Те несколько секунд, когда ее лицо мелькнуло на видео, засело в подкорке.
Она — как затяжная боль, как застрявший в ребре осколок.
Невозможно вытащить. Невозможно забыть.
Я начну приходить на каждый бой.
Сяду в тени, в толпе, где никто не видит лиц. Среди чужих голосов и чужого пота.
Буду сидеть, смотреть и ждать.