Конец истории КПСС: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В то же время для многих образ идеального кандидата был весьма размыт. На открытый вопрос анкеты, предлагавший изложить свое понимание целей и задач деятельности Совета определенного уровня, вообще ничего не смогли ответить более 2/3 респондентов. А не имея представления, чем именно обязан заниматься депутат в Совете, трудно сделать правильный выбор. И большинство пользовалось упрощенными схемами. Вот как, например, обстояло дело в Молдове. Избиратели действовали, чаще всего сообразуясь с такими критериями: свой (по национальному признаку) — не свой; коммунист — не коммунист; аппаратчик или нет (принадлежность к аппарату партии рассматривалась, кстати, как самый тяжкий грех)[549].

Ход предвыборной кампании 1989 г. ясно демонстрировал, что среди избирателей преобладали настроения и установки, которые выражали традиционное представление о народном депутате как о ходатае. Главная его задача виделась в том, чтобы народный избранник отстаивал в центре интересы региона и города, «выбивал» дополнительные средства и лимиты на строительство, газификацию и транспорт. Решение многих социально-экономических вопросов населения часто не зависело от депутата, если только он «по совместительству» не оказывался руководителем крупного предприятия или так называемым ответственным работником.

Поэтому программы многих кандидатов ориентировались на решение конкретных вопросов местного значения. Руководители исполкомов Советов, занимавшихся организацией выборов, жаловались в партийные органы на то, что во время встреч избирателей с кандидатами в виде наказов высказываются просьбы, не подкрепленные финансовыми, материальными и техническими возможностями территорий[550].

При этом важно было охватить избирателей каждого района и города, входящего в округ, что было весьма проблематичным для не проживающего в этих городах и районах кандидата, требовало организации большого числа предвыборных встреч, чтобы дать обещания, которые ждут от кандидата местные жители. Это отнимало много времени и сил у кандидатов и их добровольных помощников. Поэтому избиратели зачастую предпочитали голосовать за «своего», за «местного». В одном социологическом исследовании приводились следующие высказывания избирателей, адресованные кандидату в народные депутаты: «Ваша платформа — конгломерат идей Попова, Шмелева и Заславской. А что конкретно Вы собираетесь сделать для улучшения жизни металлурга, шахтера?»; «Вы не работаете на производстве, и это чувствуется. Ваша программа неконкретна. Нам нужно, чтобы газифицировались поселки и были полны полки магазинов»[551].

Кандидаты, а потом депутаты были вынуждены действовать исходя либо из своего собственного понимания ситуации и личных интересов, либо из по-своему понятых интересов страны или потребностей определенных территорий, на которых они избирались, предприятий, на которых они работали до избрания, местечек, в которых они проживали, и т. д. и т. п., а то и попросту, как пишет А. Собчак, «за идею». Отсюда непредсказуемость депутатского корпуса, бесконечное изменение его позиций даже по уже решенным вопросам. Так, если на II Съезде народных депутатов СССР в декабре 1989 г. инициатива академика А. Сахарова об отмене ст. 6 Конституции не получила поддержки, то уже на III Съезде, через три месяца, за это голосовало большинство.

Привнося во власть свой повседневный опыт, а то и просто частный или групповой эгоизм, избиратели и их кандидаты стремятся опустить власть до уровня своих житейских проблем. Подняться до уровня общегосударственных проблем могут немногие, тем более они не будут решаться, если власть сама не будет поднимать массы до этого уровня. Вот для этого и нужна политическая партия.

Противопоставив себя партии, народные депутаты оказались один на один перед «своими избирателями», которые обычно дальше собственного носа не видели. Тем более что большинство депутатов впервые прошли через альтернативные выборы, и избраны были они также впервые. И создавать профессиональный аппарат нового органа власти приходилось на ходу. И партийный аппарат подвергался постоянным реорганизациям. В таких условиях могли ли люди, имевшие разные политические взгляды, разное представление о том, как надо действовать, и в большинстве своем весьма слабо представляющие систему управления городом, страной, в одночасье организоваться и взять власть в свои руки? Советы на этом фоне переживали глубокий кризис в силу того, что их демократизм не давал им должной жизнеспособности в условиях обострившейся политической борьбы.

В условиях советского общества, в котором отсутствовали противоречия между трудом и капиталом, в политике в условиях буржуазно-демократического режима могли сталкиваться противоречия групповые, корпоративные, профессиональные, территориальные, личные, и Советы продемонстрировали свою совершенную неэффективность как механизм согласования этих противоречивых интересов, а сами депутаты — национальную, территориальную, социальную ограниченность.

«Высочайшая степень демократизма Советов создает очень хорошие условия для местничества в структурах власти, местного и группового эгоизма, который будет трудно или невозможно снять и нейтрализовать другим структурам власти», — пишет историк М. Г. Суслов[552]. Тем более в условиях, когда партийный контроль ослабевал, а его утрата не замещалась иными механизмами контроля над депутатами со стороны избирателей. Да и сами избиратели, в той мере, в какой менялась общая ситуация в стране, а следовательно, положение самих избирателей, демонстрировали неспособность, а то и нежелание проконтролировать своих избранных депутатов.

По данным Всесоюзного социологического исследования, проведенного в ноябре 1990 г. АОН при ЦК КПСС, 42 % уже не голосовали бы за тех кандидатов, которым они отдали голоса на выборах. Лишь 26 % остались бы верны своему избраннику[553]. Кризис доверия к депутатскому корпусу проявился и в оценках эффективности и необходимости обращения к своему депутату. Лишь 11,4 % москвичей указывали, что присутствовали на встречах с депутатами, тогда как почти вдвое больше считали своего депутата недоступным. 44,8 % опрошенных сомневались в необходимости обращаться к депутату, а 26,7 % не верили вообще, что в этом есть смысл. Из тех же, кто обращался к своим депутатам с какими-либо вопросами, также вдвое больше недовольных тем, как эти вопросы были решены[554]. По данным АОН при ЦК КПСС, 53 % людей считали, что в обществе нет силы, которая защитила бы их интересы[555]. Знали работу Моссовета достаточно хорошо 19 %, в основном незнакомы — 46 %, и совершенно ничего не знали о ней — 22 %[556]. По данным социологов Одесского университета, до 60 % избирателей говорили, что их выбор кандидатов в депутаты был случаен, ситуативен, а через две недели уже до 70 % «забыли», за кого они голосовали в момент выборов[557]. С этими данными согласуются и исследования в ходе подготовки и проведения I Съезда народных депутатов СССР социологической службы Съезда на базе АОН при ЦК КПСС и ВНИИ советского государственного строительства и законодательства. Как показали опросы трудящихся Москвы, в мае 1989 г. свои надежды со Съездом народных депутатов СССР и его решениями связывали 70 % опрошенных. Однако уже в июле около 70 % москвичей подчеркнули, что эти ожидания в той или иной мере не оправдались. После завершения работы Съезда почти в два раза уменьшилось число трудящихся, испытывающих уверенность и оптимизм, усилились чувства беспокойства, тревоги. Чувство неудовлетворенности результатами работы Съезда испытала и значительная часть депутатского корпуса. Разочарование масс трудящихся сопровождалось некоторым снижением авторитета почти всех элементов политической системы общества[558]. Социологи объясняли снижение имиджа народного депутата СССР в массовом сознании неудовлетворенной потребностью граждан в выражении и защите их групповых, региональных, социально-классовых интересов[559]. «И это обстоятельство порождает целый ряд новых, порою неожиданных вопросов, — писали социологи Н. Бетанели и В. Лапаева. — Как должен вести себя депутат в ситуации конфликта интересов его непосредственных избирателей с интересами других социальных групп и общества в целом? На чьи интересы он должен ориентироваться в первую очередь? Когда ему следует идти на компромисс, а когда необходимо твердо отстаивать позицию своих избирателей? Каковы пути поиска компромисса? Какие формы защиты интересов избирателей оправданны, а какие противоречат принципам парламентской деятельности?»[560] Социологи выражали беспокойство отсутствием у депутатов от округов четко выраженного осознания превалирующего значения общих интересов над интересами отдельных групп избирателей[561]. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что по различным позициям вопроса от 41 до 49 % избирателей затруднились дать ответ, «так как не понимают, в чем конкретно может выражаться их помощь депутатам». Это говорит об отсутствии политических традиций взаимодействия депутатов и избирателей, что является существенным фактором, тормозящим рост конструктивной гражданской активности масс, дальнейшее развитие представительной демократии[562].

Немаловажно и то, что обычно граждане ожидают быстрых и заметных изменений в своей жизни и в материальном положении. Но ввиду широкого представительства и демократического характера деятельности нового органа власти достижение некоего консенсуса по любым вопросам требовало, естественно, много времени, а зачастую, в силу непримиримости интересов, оказывалось вообще невозможным. Все это дискредитировало новые органы власти в глазах общества, а следовательно, подрывало и веру в провозглашенные цели и задачи политики перестройки.

Таким образом, цифровой анализ статистических данных позволяет утверждать, что российский депутатский корпус являлся не столько органом, представляющим определенные силы в политическом спектре, сколько властвующей внепартийной, раздираемой внутренними противоречиями корпорацией, отстаивающей индивидуальные, групповые или узкокорпоративные интересы. Коррупция среди депутатов, откровенно торговавших направо и налево своими голосами и даже местами, пышным цветом расцветшая в 1990-х гг., стала следствием ситуации, когда партии уже ничего не контролировали и не решали, а частный капитал не сложился еще как класс. «Особенность переживаемой нами ситуации, — писал политолог И. Клямкин в начале 1993 г., — заключается в том, что частная собственность уже не запрещена, как было раньше: легализованы и частный интерес, и частная собственность. Право частной собственности закреплено в Законе, но оно закреплено до того, как государство ушло из экономики, до того, как собственник укоренился и начал доминировать в ней и до того, следовательно, как широкие круги населения смогли осознать роль собственника в повышении общего благосостояния… Они мало чего ждут для себя и от тех, кто собственником уже стал: статус предпринимателя в массовом сознании ниже, чем статус директора госпредприятия»[563].

Поэтому Советы в их новом исполнении, как власть общедемократическая, превращались в трибуны для выражения ВСЕГО многообразия противоречивых интересов. Эти интересы не были еще осознаны как классовые (наличие классов еще не говорит об осознанности классовых интересов, хотя и является необходимой предпосылкой этого). Неудивительно, что в большинстве российских Советов депутаты предпочитали растекаться по фракциям и депутатским группам, созданным по профессиональному принципу (аграрии, экономисты, юристы, представители промышленности и т. п.), а также по политическому критерию (демократические, коммунистические фракции), а в Советах ряда республик основополагающим принципом деления депутатов даже среди коммунистов стал национальный принцип.

В результате действия депутатов трудно поддавались прогнозу. «А если еще учесть, что во многих вопросах, — писал А. Собчак, — среднестатистический депутат просто некомпетентен, то сессии Советов неизбежно превращаются в говорильню. В худшем случае — в прямую дезорганизацию работы исполнительной власти»[564]. С одной стороны, на волне демократизации в Советы пришли новые люди, обладавшие большим зарядом энергии и готовностью активно отстаивать интересы населения, с другой — в деятельность органов власти, призванных стать основой возрождающегося российского местного самоуправления, был изначально привнесен значительный элемент митинговой демократии и политизированности. Тем более что местные Советы в 1980-е гг. состояли из нескольких сотен депутатов.

Труднее всех приходилось правительству, от которого депутаты зачастую требовали взаимоисключающих действий. О том, как это происходило на практике, вспоминал в своих мемуарах бывший первый заместитель председателя правительства, автор и разработчик экономических преобразований М. Горбачева академик Л. Абалкин. «Большинство дружно поддерживало включение в план и в расходную часть бюджета новых… социальных программ. И при этом неумолимо требовало снижения или полной ликвидации дефицита государственного бюджета. Все или большинство выступали за свободу хозяйственных связей, за реальное расширение прав предприятий, за возможность каждому из них самостоятельно определять направления и условия реализации своей продукции. Однако, почти не переводя дыхание, те же самые люди ратовали за 100 % государственного заказа в той части, где говорилось об обеспечении сырьем, комплектующими изделиями, оборудованием соответствующих „свободных предприятий“. Несовместимость одного с другим не воспринималась. Ответственность за гарантированное снабжение возлагалась на правительство… Это же касалось и противоречивых требований, с одной стороны, предоставления свободы в получении доходов и, с другой, — необходимости строгого контроля государства за ценами на сырье и потребительские товары»[565].

События 1992–1993 гг. показали, что непосредственный переход к классической буржуазно-парламентской системе не состоялся и без острой политической борьбы не произойдет. К этому единовременному переходу не были готовы ни сами народные депутаты, чей статус после распада СССР и запрета КПСС многим стал казаться сомнительным, ни партии и блоки, единство которых до сих пор скреплялось разве что борьбой с канувшей в Лету КПСС. Вопрос стоял так: будет ли переход к новой политической системе одномоментным, радикальным или — постепенным в рамках законодательного русла, компромиссным в отношении судьбы прежних депутатов.

Судьба Советов и изменения в экономическом базисе диалектически взаимосвязаны. С одной стороны, Советы были исторически обречены самой буржуазной тенденцией развития, а с другой стороны — ликвидация Советов расчищала путь к более быстрому утверждению рыночной экономики.

Неизбежное нарастание и обострение всех противоречий в случае затягивания переходного периода, в зависимости от реального соотношения сил в обществе, должно было разрешиться одним из двух возможных путей: либо решительной победой коммунистов и прекращением политики капитализации, либо ликвидацией Советов и быстрым продвижением процесса капитализации.

Возобладала в конечном счете последняя тенденция. Причем в рамках ее противостояние происходило между сторонниками «революционной ломки» старой государственной машины (во главе с президентом) и реформистским крылом депутатского корпуса (во главе с Р. Хасбулатовым), стремившихся приспособить советскую политическую надстройку к развивающемуся новому экономическому базису.

Обратим внимание, что законодательная власть в период постперестройки отчасти соответствовала новому качеству. Так, по данным одного социологического опроса, проводившегося в дни работы I Съезда народных депутатов РСФСР, большинство делегатов признали естественность социального неравенства и конкуренции как основы экономики. 53 % депутатов заявили о необходимости «всемерно поощрять частное предпринимательство». При этом среди населения республики поддержка конкуренции и частного предпринимательства в этот же период была заметно слабее[566]. Но это не мешало Верховному Совету и Съезду народных депутатов принимать решения, направленные на развитие рыночных отношений.

Об этом же говорит созданный конституционной комиссией Верховного Совета в 1993 г. проект Конституции РФ, отличие которого от президентского проекта заключалось лишь в придании больших прав законодательной ветви власти в ущерб исполнительной. Как и президентский вариант, этот проект подразумевал полное устранение советских основ организации власти. В Советах начал проводиться принцип разделения властей. Отделенная от Советов исполнительная власть формировалась на основе номенклатурного подбора кадров. Однако в той мере, в какой законодательная власть была остаточно советской, она противостояла исполнительной власти как власти другого типа, соответствующей иной общественной системе.

Депутатский корпус основную свою энергию направлял на то, чтобы превратить Советы в органы буржуазной демократии, прообразы которых видел в муниципалитетах. Избрав тактику постепенного изменения действовавшей Конституции, депутаты загнали себя в тупик. Несколько сотен принятых ими поправок законодательно уже оформляли новую экономическую реальность, которая в то же время входила в противоречие с самой сутью советской власти и ее законодательством.

Тем самым и в правовой сфере возникала ситуация двоевластия (многовластия) юридических норм, являвшихся результатом правотворчества противостоящих институтов власти. Эту ситуацию можно образно охарактеризовать как «законное беззаконие». Прежние законы перестали действовать как общепризнанные нормы. Контроль за их выполнением был частично утрачен. С другой стороны, масса новых нормативных актов, противоречащих и друг другу, и законодательству более высокого порядка, не выполнялась. Ибо для этого нужен был исполнительный аппарат, та ненавистная «бюрократия», против которой настраивалось общество все годы перестройки.

В книге воспоминаний Л. Абалкин пишет, что «расширение полномочий Президента само по себе тоже не в состоянии решить ни одну из проблем, если не создан механизм системы президентской власти, т. е. та структура, которая обеспечивает безусловное выполнение его решений»[567]. Чувствуя неуверенность, правительство предложило даже вынести предлагаемый им вариант перехода к рынку на всенародный референдум. Вместо него Верховный Совет рекомендовал рассмотреть концепцию перехода к регулируемой рыночной экономике в Верховных Советах союзных и автономных республик и на сессиях местных Советов. Тем самым создавалась ситуация неопределенности, а ситуация на потребительском рынке тем временем обострялась. В книге Абалкин признается, что тогда следовало «вообще не выступать, а проявить мужество и сразу, без предисловий, перейти к практическим делам» или прибегнуть к «прямому обращению к народу через голову Верховного Совета»[568]. Вот она, цена непрофессионализма депутатского корпуса! Проявлением его стало и проведение трех референдумов за три года.

Съезды народных депутатов, которые по замыслу реформаторов могли бы взять на себя функцию учреждения нового социально-политического и экономического порядка посредством принятия новой Конституции не смогли выполнить и эту функцию. Дальше разработки нескольких проектов дело не пошло. Съезды народных депутатов, будучи общедемократическими органами, настолько неоднородными по своему составу, что решение любого вопроса представляло для депутатов длительный процесс обсуждения, взаимосогласования, политического (и, надо полагать, коммерческого) торга, отступления от уже принятых решений. В результате вместо разрешения противоречий их запутывали, консервировали, а значит, откладывали их разрешение на потом. Но до тех пор, пока неизбежное нарастание и усугубление этих противоречий не вылилось в силовое столкновение. И даже в нем депутаты не смогли продемонстрировать единства. Весь опыт реформирования Советов в период перестройки продемонстрировал, что это ведомые органы, нуждающиеся в строгом отборе состава и партийно-политическом руководстве. Заменой им могут быть разве что контролируемые частным капиталом или через создаваемые им политические партии парламенты. Советы, перестав быть органами советской власти, так и не стали ни парламентом, ни муниципалитетами. «Советы — это, строго говоря, и есть не что иное, как парламентаризм несобственников, парламентаризм, приспособленный к индустриальному обществу, где отсутствуют частные экономические субъекты, — подмечал в начале 1993 г. политолог И. Клямкин. — Нынешний же посткоммунистический советский парламентаризм — это парламентаризм, пытающийся примирить государственную экономику с идеологическим и юридическим признанием частной собственности. Именно здесь надо искать корни такого специфического явления, как конфликт двух ветвей федеральной власти, ставших, по сути дела, двумя крупнейшими, хотя и неоформленными партийными образованиями»[569].

Распустив Съезд народных депутатов и Верховный Совет РСФСР, Б. Ельцин разом и существенно продвинул процесс «реформирования», а точнее, ликвидации Советов. Их ликвидация произошла бы неизбежно, даже если бы политические процессы пошли легитимным путем, т. е. по инициативе законодательных органов власти. Такую «инициативу» депутаты проявили, будучи уже осажденными в Белом доме, назначив в пику Ельцину одновременные досрочные всеобщие выборы вместо ликвидации поста президента как несовместимого с системой Советов, которая не признает классического принципа разделения властей.

Насильственный роспуск Верховного Совета РСФСР и Съезда народных депутатов и последовавшая за этим повсеместная кампания по прекращению деятельности советских органов ознаменовали завершение ситуации двоевластия, т. е. ликвидацию одной из сторон противостояния: институтов власти, представляющих старую общественную систему. В результате ее носители обрекались на роль несистемной оппозиции, несущей угрозу для нарождающейся новой общественной системы и соответствующей ей политической надстройки.

Вместе с тем преждевременно было говорить об окончании переходного периода. Необходимо было время для окончательного устранения противоречащих и несоответствующих новой власти явлений, присутствующих в ситуации временного сосуществования, равновесия элементов двух систем: многовластия, фрагментации структур, «законного беззакония» и т. п. Данное обстоятельство обусловливало продолжение достаточно жесткой политической борьбы, достигшей наивысшего накала в период президентской предвыборной кампании 1996 г.

После насильственной ликвидации ситуации двоевластия президент и его структуры как носители нового системного качества вынуждены были решать проблему достижения полной легитимации своей власти, значительно подорванной кровавым противостоянием двух властей. В этих целях был спешно доработан и принят на референдуме проект Конституции РФ и проведены выборы депутатов в новый «очищенный» от советских элементов законодательный орган — Государственную думу РФ. Благодаря принятию Конституции новая структура государственной власти приняла вполне осязаемые очертания.

Но самое главное, в составе депутатского корпуса появляются представители нового социального слоя — предприниматели (их доля, по расчетам В. Н. Амелина и К. М. Пинчука, достигает 20 %[570]), — которым предстояло стать новыми субъектами и генераторами реформ в постсоветской России. С тех пор класс капиталистов прочно удерживает власть в стране, перейдя за эти десятилетия от идеализации западной демократии к жесткому противостоянию со своими конкурентами в Европе и США.

[549] Комаровский B. C. Политический выбор избирателя // Социологические исследования. — 1992. — № 3. — С. 28–29.

[550] ПермГАСПИ. Ф. 105. Оп. 341. Д. 117. Л. 47.

[551] Губарь О. М., Зыбцев В. Н., Саунин А. Н. Общественное мнение в предвыборной борьбе // Социологические исследования. — 1990. — № 4. — С. 37.

[552] Суслов М. Г. Об анархизме наших дней (Критический анализ Программных документов РКРП). — Пермь, 2004. — С. 41.

[553] Известия ЦК КПСС. — 1991. — № 4. — С. 68–69.

[554] Там же. — С. 69.

[555] Там же.

[556] Известия ЦК КПСС. — 1991. — № 4. — С. 70.

[557] Там же.

[558] Бетанели Н. И., Лапаева В. В. Социологическая служба I Съезда народных депутатов СССР: первый опыт // Социологические исследования. — № 4. — 1990. — С. 25–26.

[559] Там же. — С. 27.

[560] Там же. — С. 29.

[561] Там же. — С. 30.

[562] Там же. — С. 32.

[563] Клямкин И. М. Политическая социология переходного общества // Полис. Политические исследования. — 1993. — № 4. — С. 41–64.

[564] Собчак А. А. Указ. соч. — С. 163.

[565] Абалкин Л. И. Неиспользованный шанс: полтора года в правительстве. — С. 45.

[566] Урнов М. Ю. Освобождаясь от авторитаризма // Полис. Политические исследования. — 1991. — № 1. — С. 125.

[567] Абалкин Л. И. Неиспользованный шанс: полтора года в правительстве. — С. 126–127.

[568] Там же. — С. 166, 179.

[569] Клямкин И. М. Политическая социология переходного общества. — С. 41–64.

[570] Амелин В. Н., Пинчук К. М. Указ. соч. — С. 119.