Угол атаки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Вот видите, Иволгин, — подхватил Старчаков, едва смех смолк, — а разве это самое «мандраже» не могло явиться причиной роковой ошибки в пилотировании у необстрелянного летчика?

Старчакову хотелось отвести от эскадрильи или хотя бы смягчить обвинение. Он знал, как работали в долине люди, верил в их честность. То, что Старчаков услышал от Иволгина, не укладывалось у него в голове. Потому как умаляло, принижало сделанное эскадрильей ранее. Сам он не летал, следовательно, не мог проверить, сравнить методику обучения у разных инструкторов. Вмешиваться же в дела инструкторов наобум замполит не смел. Оказавшись сейчас сам в положении слабо подготовленного летчика, несостоятельным внести ясность, замполит с нетерпением ожидал слов комэски. Но и тому, понял Иволгин, было нелегко найти ответ. Согласиться — значит признать и свой стиль работы непрочным. При Тюрине ЧП в долине случались в основном из-за сумятицы трудного времени, нервного перенапряжения у людей. У Парамонова личный состав работал спокойно, катастроф нет. Но получается вроде — нет и должного качества подготовки летчиков. Где же золотая середина? Было над чем поломать голову и Герману Петровичу.

Он не мог не принять обвинений, которые прежде всего ему, командиру Особой эскадрильи, привез Иволгин с фронта. Не мог он также не признать правильными и выводы самого Иволгина. Но самое неприятное заключалось для Парамонова не в этом. В конце концов, в семье не без урода. Основная масса выпускников эскадрильи воюет отлично. Это общеизвестно. Парамонова угнетало другое — выбор решения. Какое решение принять по замечаниям боевых летчиков? Не прислушаться к ним нельзя.

Над этим он долго и размышлял. Тем не менее ни к чему конкретному не пришел. Парамонов не имел права изменить программу подготовки воздушных бойцов военного времени. Не имел он права и добавлять полеты сверх нормы курсантам инертным. Ну, скажем, давать десять там, где полагалось пять. На десять — программой не отводилось ни времени, ни ресурса техники. Не имел он права и отчислять отстающих и перегружать их в полетах. Любого способного инструктор, командир звена и он, комэска, должны научить всему, что требуется на войне. И без потерь.

Поглядывая на Парамонова, терзавшего зубами сухую травинку, Иволгин чувствовал, в какое затруднительное положение тот попал. И наперед знал — ответ будет общим. Положение комэски представилось Иволгину таким, каким оно сложилось для него в первом неучебном воздушном бою. Все знал: как атаковать, стрелять, когда и сколько нажать на рули, тем не менее сам едва не стал жертвой «мессера».

«Есть в становлении летчика моменты, — отметил Иволгин про себя, — когда не знаешь и никто не подскажет тебе, где та в летном деле грань, до которой нет настоящего воздушного бойца, за которой теряешь человека».

Иволгин знал, во всяком случае догадывался, трудно комэске будет дать сейчас ответ, команду четкую, для всех ясную, исключающую летные происшествия и у них в эскадрилье, и на фронте по причине какой-то недоученности летчика, по вине инструкторов.

Парамонов, словно выигрывая время для окончательного решения, вначале ответил Старчакову:

— «Мандраже», Федор Терентьевич, это уже область психологии. Нам в эту область сегодня недосуг глубоко вторгаться. — После чего Парамонов тоже поднялся и строго отрубил: — Конец спорам! Летному составу принять к сведению то, о чем здесь говорилось. Но при работе с курсантами в воздухе не перегибать палку.

Иволгин хотел спросить: «А мера? Где же мера, сколько можно гнуть? Случается, и лошадь спотыкается». Хотел спросить, но промолчал, зная, что этим вызовет новые долгие споры. Собрание и так затянулось. А уже подошла пора одним выводить ЯКи в «ночное», другим, в частности ему, Иволгину, обедать и спать. Потому Иволгин промолчал. Но он свой вопрос задал Борщевой, когда они остались с глазу на глаз в быстро темнеющем поле.

Она ответила резко, притом официально, словно они узнали друг друга недавно, на прошедшем собрании.

— Вы мне не нравитесь, младший лейтенант. Много нагородили лишнего в этой вашей пропаганде стажировочной хроники. — И не дав опомниться, продолжала ледяным тоном: — По-вашему, выходит, мы стали работать хуже, чем при Тюрине.

— Хуже — нет. Излишне осторожно, — сдержанно заметил Иволгин. — Но с чем вы не согласны, конкретно? Во всяком случае, я считаю, Васюков был прав. После того, как за высокую аварийность сняли Тюрина, лично я сказал себе: «Теперь нужно осторожней, плавнее».

Она не смогла или скорее всего не захотела ответить на вопрос прямо.

— А вы как еще хотели? Как можно иначе? Матери нам доверили самое для них дорогое — своих сыновей.

— Потому и надо их беречь, сыновей, товарищ лейтенант.

— Беречь! А вы к чему призываете с Васюковым? К естественному отбору? Так выходит? Войне уже виден конец. Виден…

Иволгин оторопело отшатнулся и, чтобы не наговорить грубостей за обидные слова, прикусил губу. Он тогда впервые видел Полину такой взбешенной. Но, догадываясь, чем это вызвано, возразил осторожно, мягко:

— Ну, это вы слишком насчет естественного отбора.

Борщева улыбнулась. Но не ему. Она в эту минуту посмотрела в сторону самолетного ящика Парамоновых, из которого выскочил и скрылся за углом головастый Борщенок.

Иволгин помолчал и тронул задумавшуюся мать за плечо:

— Беречь, Полина, не означает играть в поддавки с нашими курсантами. Послабим мы здесь, парни будут самыми несчастными там. Враг не пожалеет. С ним нужно драться. Драться так, чтобы победить. Для этого и послали матери на выучку нам своих сыновей.

Она раздраженно сцепила пальцы:

— Довольно, Иволгин. Довольно меня просвещать. Работай, как приказал комэска…

Такой был трудный день у Иволгина в октябре. И сперва только эти мысли о ясном и туманном не позволяли ему написать обстоятельное письмо матери. Потом в долине поселилась Брагина. И он весь потянулся к ней — радостно, нетерпеливо, не утруждаясь выяснением того, почему Ната, близкая знакомая начальника, оказалась на службе на самом отдаленном от города неблагоустроенном участке.

На старте Ната дежурила чаще в дневное время. Иволгин подходил к ней запросто, на правах старого знакомого. Ната встречала его свойской улыбкой, вероятно, по тому же праву. Но разговор у них на старте получался обычно коротким. А когда зачастили дожди, они совсем перестали видеться.

Ната от дождя пряталась в кабине санитарной полуторки. Иволгин же в ливень со своими курсантами забирался под крыло ЯКа. Это Ната видела не раз из кабины полуторки. А если дождь сыпал мелкий, Иволгин куда-то улетал и порой не возвращался долго. Однажды Ната неожиданно для себя обнаружила, что, когда Иволгин улетал в дождь и не возвращался долго, у нее начинало учащенно биться сердце. Она приоткрывала дверку и прислушивалась к гулу в воздухе, так же как в тылу у немцев прислушивалась к рокоту самолетов, пролетавших высоко над головой, угадывая: чьи плывут — свои или чужие.

После полетов иногда, обычно дождливым вечером, Иволгин приходил к своему командиру звена домой уточнять задание. И здесь им удавалось переброситься несколькими словами.

В большой землянке с тамбуром Ната с дочерью занимала угол, ранее принадлежавший Фаечке.

Входя, Иволгин здоровался с ребятишками за руку. После садился на пол и затевал с ними «борьбу». И уже потом одергивал гимнастерку, приглаживал волосы и спрашивал у Борщевой разрешения уточнить задание на завтра.