Угол атаки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Анохин знал характер Брагиной и как раз думал:

«Если Брагина к чему-то устремилась, остановить ее может лишь приказ». А в таком деле он приказать не смел.

— Ладно. Оставайтесь. Распоряжусь.

И тотчас сел в свой ярко-красный самолет, взвился над горами и подался на север.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Заканчивались светлые дни. Еще в конце ноября над долиной стали грязные отары облаков. Они прилипали к горам и, разбухая на глазах, заволакивали холодеющее солнце.

Пробивать облака разрешалось только опытным инструкторам. Курсанты обычно ныряли в манящие голубизной разводья, которых оставалось все меньше, как и дней уходящего года. Однако гул самолетов в долине не спадал ни днем, ни ночью. В ненастье лишь опускался ниже, вроде бы стлался у самой земли, и оттого делался глуше, тоскливее, будто у самолетов под слоем дюраля билось живое сердце, чувствительное к сырости.

Хотя и победным был уходящий год и уже угадывался близкий конец войны, Ставка Верховного командования не снижала плана выпуска летчиков. Не давала она скидок и на погоду.

С аэродрома Особой эскадрильи по-прежнему раз в неделю поднимался «Дуглас», увозя в боевые полки новое пополнение.

Поточная — «поточно-зажимная» система, введенная капитаном Парамоновым, себя оправдывала. Заключалась она в том, что курсантам, почему-либо вырвавшимся вперед по программе, давали зеленую улицу. Затем брались за остальных. Но тоже сообразно системе. А на очереди уже числились парни, присланные из других учебных эскадрилий. Даже уход с поста комэски не мог нарушить строгого ритма работы этого своеобразного конвейера. И лишь в том случае, если выбывал из строя инструктор, в конвейере образовывалась брешь — тревожная для всех его звеньев.

Когда курсант случайно сбил в воздухе Шмакова, своего учителя, он и трое его товарищей оказались в положении пасынков. Борщева, занятая своим делом, выполняла с каждым не более одного полета в неделю, лишь бы поддержать в учлетах чувство воздуха. И те бессменно несли службу в команде аэродромного обслуживания. К счастью всех четверых, недолго. Со стажировки вернулся Иволгин, Борщева ему поручила опеку.

До конца года Иволгин подготовил еще пять летчиков, сам ввелся в строй к полетам ночью и работал теперь и ночью. Он был загружен настолько, что не мог выкроить из распорядка времени — ответить на письмо матери. Мать его вроде не понимала того, что война еще не кончилась. В каждом письме звала сына домой в Кропоткин и неизменно с обидной придирчивостью спрашивала: «Может, он забыл родной дом, может, женился на басурманке, и мать для него давно отрезанный ломоть, старуха с чужого двора?».

Иволгину хотелось подробно рассказать матери о своей службе. По сколько он ни брался за перо, на бумагу ложились все те же скупые телеграфные строки, сдобренные в конце поцелуем. Кроме того, Иволгин, в меру ему дозволенного по должности, занимался, как иронически отмечала Борщева, «пропагандой стажировочной хроники». С этим его посылали и в другие подразделения школы. Где бы Иволгин ни выступал, ни вспоминал дни, прожитые в эскадрилье Казакова, он всюду заострял суть своего последнего разговора с Васюковым. А вот ее-то Борщева отвергала. Она усматривала в васюковских пожеланиях инструкторам излишнюю, необязательную в тылу, меру летного нажима на курсантов. Иволгин догадывался, почему его командир звена занял такую позицию в решении важного вопроса. Еще в сентябре, о чем он узнал, когда возвратился со стажировки, пропал без вести Костя Борщев-старший. Вылетел на штурмовку крупной базы противника и на свой аэродром не вернулся — сообщили Полине фронтовые товарищи мужа. В тревожном ожидании хоть каких-нибудь сведений о Косте Борщеве сделалась раздражительной, и ею овладел какой-то неистребимый дух противоречия, особенно ощутимый в спорах вокруг завещания Васюкова. Борщева, потеряв мужа в преддверии окончания войны, растерялась, плохо управляла своими мыслями и потому отвергала навязывание курсантам предельных нагрузок. Она их по-матерински жалела. Этот ее необычный, чисто женский настрой мыслей в военном деле Иволгин почувствовал давно, еще когда он выступал с воспоминаниями о стажировке перед собранием старых друзей, в день возвращения в долину: Борщева его слушала с нескрываемым разочарованием. Впрочем, не она одна бесспорно встретила заявление Иволгина, как это, в свою очередь, сделал Шмаков. Собрались тогда на левом фланге якорной стоянки в перерыве между дневной и ночной сменами. Иволгин горячо и взволнованно вкраплял в васюковское некоторые свои раздумья.

— Из боязни иметь ЧП, — заявил он в конце, — лично я поступал таким образом. Тягает курсант машину — не уступал, тоже тягал до потемнения в глазах. Но сам его на критические углы атаки не затягивал. Не справится, думал, свалится, а ты потом пиши объяснения…

В ряду инструкторов кто-то не удержался, глухо выкрикнул:

— Точно, Иволгин. Тем же грешны!

Но тут внезапно поднялся Старчаков. До того он спокойно сидел на корточках рядом с Парамоновым.

Старчаков поднялся и, перебивая докладчика, произнес:

— Товарищ младший лейтенант, ваше заявление дурно пахнет. Я в воздухе с курсантами не бываю. А на земле вижу: ребята они все бравые, крепкие. И возможно, вовсе не слабая летная подготовка, а другое, товарищ Иволгин, мешает молодым пилотам, нашим выпускникам, проявить себя в бою.

Парамонов, вскинув голову, повернулся к замполиту.

— Например, Федор Терентьевич?

— Например, — Старчаков подумал и не очень уверенно ответил: — Смена обстановки, смена машин, новые требования…

— На этот счет, — несдержанно начал было Иволгин, а комэска кинул на него строгий взгляд. Иволгин умолк.

Но Старчаков уже сел.

— Пусть говорит, Герман Петрович. Я его тоже прервал.

Нервно дернув плечом, Иволгин вначале обратился к комэске:

— Разрешите?

И, получив разрешение, продолжал:

— Насчет смены обстановки, машин и тому подобное покойный лейтенант Васюков сказал однажды: «В авиации все везде одинаково. На фронте разве что нервам щекотней. По-ученому — психологический фактор острей. Ну, а по-нашему, по-летному — мандраже».

Все засмеялись, но невеселым смехом.