Каратист стрельнул взглядом в своих приятелей, ухмыльнулся.
Он повернулся ко мне, сжал кулаки.
— Мои, — заявил Щёткин. — И чё с того?
— Что с того? — повторил я.
Неспешно сблизился с каратистом.
Вспомнил, как тренер гонял нас в боксёрский зал — чтобы нас «на улице» не вырубил ударом в голову первый же встречный «сопливый боксёр-перворазрядник». Мы тогда доказывали тренеру, что не подпустим боксёра на расстояние удара рукой. Потому что нога длиннее руки, а «каратисты в сто раз круче боксёров».
Щёткин принял L-образную стойку: правильную, совершенно сейчас не эффективную.
Я усмехнулся и произнёс:
— У тебя длинный язык, Рома Щёткин.
— У меня нормальный язык, — сказал каратист. — Ты кто такой? Чё те надо⁈
— Шоколада, — ответил я.
Остановился, улыбнулся.
— Я Сержант. Слышал обо мне?
Щёткин вдохнул полной грудью и сообщил:
— Я…
Я сделал плавный подшаг и произнёс:
— Ты.
Каратист отшатнулся, задержал дыхание, нахмурился и напрягся.
— Я не… — произнёс он.
Я вскинул вверх правую руку, словно для смачной оплеухи.
— … Хочу с тобой… — сказал Щёткин.
Он не удержался: проследил за моей рукой взглядом.
— Хочешь, — выдохнул я.
Каратист вздрогнул: получил левый джеб в подбородок. Он растерянно моргнул, пошатнулся от правого прямого удара в челюсть. Крякнул: совсем не пафосно и не грозно — скорее, озадаченно. Я посмотрел ему в глаза.
Заметил, что взгляд каратиста помутился. А после двоечки в голову тот и вовсе померк. Щёткин закатил глаза и обиженно оттопырил губы. Пустил смешавшуюся с кровью слюну.
Его ноги подломились в коленях, руки безвольно повисли. Я подхватил обмякшего каратиста за грудки, когда тот уже оседал на пол. Спас его от удара затылком о подоконник.
Мельком взглянул на замерших спиной к раковинам третьекурсников (те словно оцепенели, приоткрыли рты). Придержал каратиста за плечо и примостил его на пол под окном.
Я выпрямился, повернулся к третьекурсникам.
Сообщил:
— Вот как-то так, пацаны. Конец игры.