Ветер не только раскачивал деревья, но и перебирал Наташины волосы, и подталкивал меня в спину. Я невольно поёжился. Пожалел, что не прихватил с собой футболку. Я не посмотрел на крыши соседних домов и на кланявшиеся ветру ветви — сосредоточил внимание на Зайцевой. Представил, что шагаю к ней по коридору общежития (по тому самому, который находился сейчас подо мной, этажом ниже). На ходу застегнул «молнию» на ширинке, почесал покрывшийся мурашками живот. Ветер и подъём на крышу окончательно пробудили меня. Но не развеяли сонливость. Я не удержался — зевнул. Наташа повернула в мою сторону лицо, близоруко сощурила глаза.
Я замер в трёх шагах от Зайцевой.
Поздоровался — Наташа равнодушно кивнула.
Указал рукой себе под ноги и поинтересовался:
— Не возражаешь, если я тут присяду?
Зайцева пожала плечами.
— Присядь, — едва слышно ответила она.
Я опустился на крышу — тёплую, согретую за день замершим сейчас у меня за спиной солнцем. Снова потёр живот и будто бы невзначай взглянул на Зайцеву. Подумал, что если наклонюсь влево, то дотянусь до Наташиного плеча. Вдохнул пропитанный букетом городских запахов воздух — аромат Наташиных духов в нём не почувствовал: духами от Наташи не пахло, как и поездом. Отметил, что у Зайцевой мокрые волосы на голове, как после душа. Наташа сидела неподвижно. Смотрела перед собой. Молчала. Я распрямил ноги, скользнул взглядом по деревьям. Прислушался к чириканью птиц — музыку и голос Игоря Николаева не услышал, посчитал это хорошим знаком.
— Рыдала? — спросил я.
Ответ не услышал. Он мне и не понадобился: правдивость моего предположения (и Ксюшиных слов) подтвердили покрасневшие Наташины глаза.
— Все мужики — козлы? — сказал я.
На этот раз Зайцева ответила (пусть и с задержкой):
— Только он.
Наташа вздохнула — её глаза влажно блеснули. По её щекам скользнули слёзы. Зайцева их будто бы не заметила: она по-прежнему смотрела прямо перед собой (словно там, в воздухе, зависли выполненные золотистым шрифтом подсказки игры).
— Поругались? — произнёс я.
Наташа дёрнула головой — едва заметно, точно на большее ей не хватило сил.
— Нет, — сказала она. — Мы расстались.
Тихие слова Зайцевой почти растворились в шелесте листвы.
Над нашими головами промчались (истошно чирикая) сброшенные ветром с ветвей тополя воробьи.
— Один мой хороший знакомый встречался с девчонкой, — сказал я. — Тогда он ещё учился в школе. Был в неё безумно влюблён. Они недолго были вместе: примерно полгода. Но для него тогда это был очень долгий срок. Это была его первая любовь. Та девчонка училась в его классе. Они за партой месте сидели. Потом она уехала. Поступила после девятого класса в… училище — в другом городе. Мой приятель тогда подумал: расстояние не помешает их отношениям. Ведь они же были «настоящими» — таким отношениям всё нипочём.
Я взглянул на Зайцеву — та меня будто бы не услышала.
Но я продолжил:
— Несколько раз мой приятель ездил к своей подруге. В тот, в другой город. Встречался там с ней. Поначалу это были очень приятные встречи. Такие, какие и должны быть после долгого расставания двух влюблённых друг в друга людей. Затем встречи изменились. Тогда мой приятель сам это не сразу заметил. Точнее, эмоции от тех встреч стали иными. Уже не столь яркими и радостными. Словно в них добавили горечи. В том, другом городе, он почувствовал себя ненужным. Затем он узнал, что его девчонка встречается с другим парнем.
Я дёрнул головой, усмехнулся.
Вспомнил, что у меня «тогда» тоже возникла идея залезть на крышу — как и много других глупых идей.
Взглянул на Зайцеву.
— Вот и он… теперь с другой, — произнесла Наташа.
Она судорожно вздохнула.
Слёзы упали на металл крыши, оставили там тёмные пятна.
— Это он такое сказал? — спросил я.