— Ты ужасен.
А он только ухмыляется.
Я пользуюсь моментом и выхватываю буррито обратно:
— Ладно. Может быть… ты был прав.
Он щелкает зубами:
— Вот это прекрасно слышать.
И все же… этот наш обмен колкостями сегодня ощущается другим. Не ядовитым, а легким, игривым. Почему — я еще не разобралась.
Я не отвечаю, просто откусываю еще раз и поднимаю взгляд к черному небу, усыпанному звездами.
Не помню, когда в последний раз просто сидела и смотрела на звезды. Вся моя жизнь — это вечное «давай, давай, дальше, дальше». Никогда нет времени остановиться, вдохнуть полной грудью, позволить себе вот такие мгновения.
Между учебой, требованиями родителей, их бесконечными поручениями, клубом, волонтерством, катанием — пока это не отобрали — времени на то, чтобы просто быть, никогда не оставалось.
— Ты что-то притихла, — произносит Сейнт рядом. — О чем думаешь?
Я снова смотрю на небо, кажется, вижу Большую Медведицу.
— Просто поняла, что давно так не делала.
— Ела пиццу на борту старого пикапа?
Я смеюсь, качаю головой:
— Да, всего два раза в год, не чаще. Настоящая трагедия, — когда он беззвучно смеется, плечи подрагивают, я добавляю: — Я про звезды, про тишину… про все это.
Между нами зависает пауза. Спокойная, легкая.
И это удивляет меня.
— Ты раньше сказала про отца… — Сейнт чуть поворачивается ко мне. — Это из-за него ты так выкладываешься в катании?
Вопрос застигает меня врасплох. Не ожидала услышать такое от него. Но ясно одно: между нами открывается что-то новое.
Я сглатываю, пытаясь проглотить внезапный ком в горле.
— Это сложный вопрос, и… — я запинаюсь, подбирая слова. — Еще более сложный ответ.
Его взгляд темнеет, он кивает:
— Я кое-что знаю о сложностях.
— Если коротко, то нет. Но и да. Думаю, я гружу себя до изнеможения, потому что он всегда ждал от меня идеала. А теперь… я начинаю понимать, насколько нереален и недостижим этот стандарт. Но от этого его ожидания не становятся легче, — я делаю паузу, затем тихо добавляю: — Быть идеальной — чертовски выматывает.
Эта рана еще свежая, болезненная, и теперь я выставляю ее напоказ.
И даже крошечная уязвимость все еще страшна.
— И знаешь, что самое ужасное?
Он поднимает бровь:
— Что?