И, возможно, мне это чертовски нравится.
Кончик ее пальца мягко скользит по татуировкам на моей груди, обводя очертания роз. Ее длинные рыжеватые волосы собраны заколкой на затылке, на лице нет макияжа, кроме блеска для губ, длинные ресницы почти касаются щек, пока она разглядывает татуировки.
Она смотрит на искусство, а я смотрю на нее.
Она даже не подозревает, что сама — искусство в чистейшем виде, и я бы с радостью вытатуировал ее образ на своей коже.
— Больно было?
— Не особо, — качаю я головой. — Не так уж плохо. У меня довольно высокая терпимость к боли, — ее взгляд падает на заживающие синяки вокруг моего глаза, все еще напоминающие о той ночи. По крайней мере, из этой дерьмовой ситуации вышло кое-что хорошее — мы с ней. — Есть несколько мест, на которых набивать больнее всего. Ребра, локоть, верх руки, но это было терпимо. Честно говоря, начинаешь привыкать к этому ощущению. Наверное, поэтому у меня их так много.
Она проводит пальцем по надписи на моем боку, ее взгляд скользит по буквам.
— Мне они нравятся.
Я ухмыляюсь:
— Да?
Она кивает:
— Так банально по-хулигански, — ее поддразнивающий тон заслуживает легкого шлепка по заднице, и она хихикает, прежде чем выражение ее лица становится серьезным. — Но они тебе подходят, и мне нравится, что у них есть смысл. Это истории, которые ты всегда будешь носить с собой.
Я рассказал ей о большинстве из них, и она слушала внимательно, словно ей действительно интересно, почему я их сделал.
Когда подушечки ее пальцев снова скользят по моей груди, мой взгляд падает на кольцо на ее пальце. Розовое с золотом, в форме сердечка, изящное… очень в ее стиле.
Я знаю, что это кольцо целомудрия, только благодаря словам Беннетта, но она никогда об этом не упоминала сама.
— Что это за кольцо? Я никогда не видел, чтобы ты его снимала. Оно что-то значит? — спрашиваю я.
Она молчит мгновение, прежде чем кивнуть:
— Да, эм… это мое кольцо обещания. На самом деле неловко об этом говорить, но раньше это было кольцо целомудрия, которое подарили мне родители, — ее щеки розовеют, и она прикусывает губу: — Я знаю, что это старомодно и архаично, но мне с детства внушали, что я должна сохранить себя для брака. И после некоторых событий в моей жизни… я решила переосмыслить его значение. Теперь это обещание самой себе делать собственный выбор в отношении своего тела, своей жизни. Никогда не позволять никому решать это за меня. Не то чтобы это все еще актуально, но это обещание дарить себя тому, кому я хочу, без чувства вины или последствий.
Она осторожно снимает кольцо и наклоняет его:
— В день, когда я дала себе это обещание, я попросила выгравировать на внутренней стороне надпись.
На внутренней стороне написано: De meo arbitrio.
— Это значит «по собственной воле», — добавляет она, надевая кольцо обратно на палец. — Вот так.
Это совсем не то, что я ожидал услышать, но я рад, что она дает своему отцу символический отпор. Мои пальцы скользят по изгибу ее плеча, по небольшому участку обнаженной, кремовой кожи, выглядывающей из старой хоккейной футболки, которую она украла у меня несколько дней назад. Я чуть не сорвал ее, когда впервые увидел ее в ней. Она вышла из ванной, одетая только в эту футболку, и что-то первобытное и собственническое всколыхнулось в моей груди.
«Моя», — единственное, о чем я мог думать.
Правда в том, что я даже не знаю, принадлежит ли Леннон мне, но я точно знаю, что она не будет принадлежать никому другому.
Ни за что.
— Чем хочешь заняться после выпуска? — спрашиваю я.
Вопрос кажется случайным, но, черт возьми, сейчас я думаю только о том, что будет дальше, куда нас приведет эта дорога? О том, какое будущее нас ждет.
Что произойдет, если она когда-нибудь узнает о той истории с нашими отцами?
Будет ли она ненавидеть его за то, что он натворил, или возненавидит меня за то, что я виню ее отца?