— Держи, — ставит передо мной. — Три штуки взял, чтобы наверняка.
Я съедаю одну с наслаждением, вторую откусываю и понимаю, что не хочу.
— Не нравится? — переживает он.
— Уже нет.
— А что хочешь теперь?
— Виноград. Зеленый. Без косточек.
Ахмед снова уезжает. Такая жизнь продолжается уже две недели. Я чувствую себя капризной принцессой, но он ни разу не пожаловался.
— Ты балуешь меня, — говорю я ему вечером, когда он приносит мне манго (я захотела манго в одиннадцать вечера).
— Ты носишь моего сына, — отвечает он серьезно. — Это самое малое, что я могу сделать.
— Ахмед, я тебя обожаю.
— Знаю, — улыбается он. — Я тебя тоже.
Восьмой месяц начинается с того, что я просыпаюсь ночью и не могу пошевелиться.
Ребенок решил, что мой позвоночник — отличное место для тренировок, и устроил там настоящий футбольный матч. Я лежу, стиснув зубы, и пытаюсь дышать.
— Что случилось? — Ахмед мгновенно просыпается. — Сумая?
— Ничего, — шиплю я. — Просто наш сын решил, что мне мало боли.
— Дать ему? — Ахмед кладет руку на живот. — Сын, угомонись. Маме больно.
Ребенок затихает. Серьезно. Перестает пинаться и засыпает.
— Он тебя слушается, — удивляюсь я. — С рождения.
— Конечно, — довольно отвечает Ахмед. — Я же отец.
— А меня не слушается.
— Ты его носишь, ты для него дом. Дом можно пинать, это нормально. А отца надо слушаться.
Я смеюсь, но смех переходит в стон — ребенок все-таки успел мне что-то там задеть.
— Больно?
— Терпимо.
— Может, в больницу?
— Ахмед, третий час ночи. Я просто беременная, это нормально.
Он вздыхает, обнимает меня, гладит живот.
— Спи, маленький, — шепчет. — И ты спи, моя хорошая.
Я засыпаю под его бормотание, чувствуя себя в полной безопасности.
На следующее утро приезжает мама. Она теперь приезжает каждые две недели — проведать, помочь, убедиться, что у нас все хорошо.