— Нет, не понимаешь, — говорит он. — И сама мысль о том, что они тебя боятся, просто нелепа.
Он выпускает ровную струю дыма.
— Правда в другом. Они просто не были готовы к тебе. Подумай сам, сын. Ты требуешь, чтобы они с ходу взяли трек со сложной ритмикой. Он начинается в четыре четверти, потом уходит в три, местами вообще ломает размер. Плюс смена в припеве. И всё это — песня, с которой до сегодняшнего дня они были знакомы лишь поверхностно.
Он качает головой.
— Это всё равно что сунуть, черт возьми, четырехлетнему ребенку первую в жизни скрипку и в тот же день положить перед ним ноты Моцарта.
Он ловит выражение моего лица, и уголки его губ трогает сдержанная, почти гордая улыбка.
— Не знаю, радоваться мне или беситься из-за того, что ты до сих пор мне не веришь, но, — он кивает большим пальцем за плечо, в сторону студии, — всё, что там сейчас происходит, ко мне не имеет никакого отношения.
Он швыряет сигарету на землю, давит ее носком ботинка и подходит ко мне вплотную.
— Если ты позволишь злости и раздражению взять верх, можешь прямо сейчас всё сворачивать, — говорит он жестко. — Нравится тебе это или нет, но впервые в жизни у тебя есть группа. И тебе придется научиться играть не только за себя.
Он смотрит прямо, не смягчая слов.
— Перестань быть эгоистом в своих требованиях и наконец признай очевидное: твой талант — один на миллиард. Ты лучше кого бы то ни было знаешь, как работать с другими музыкантами. Ты играл с лучшими.
— Мы можем лучше, — бурчу я.
— Совершенство — иллюзия, — отрезает он. — Половина удовольствия в группе именно в том, чтобы искать звук вместе. Давать их идеям вплетаться в твои.
Он делает паузу.
— Тебе придется ослабить контроль.
Пот на спине уже высыхает, пока я перевариваю его слова. Мне нужен душ. И сутки сна.
Если быть честным, большая часть моего напряжения вообще не имеет отношения к нанятым музыкантам, которых мы собрали несколько месяцев назад. Всё это из-за женщины, оставившей меня застрявшим между влюбленностью и ненасытным любопытством.
Я знал это еще тогда: ни время, ни расстояние, ни черта не изменят. И оказался прав.
Вместо того чтобы вариться в том, что мне неподвластно, я с головой ушел в оттачивание того, что могу контролировать.
— Ладно, — наконец говорю я.
Похоже, удовлетворенный, отец разворачивается и возвращается в студию. Я захожу следом и сразу ловлю три взгляда, поднявшиеся поверх его плеча и тревожно уставившиеся на меня. Этого хватает, чтобы его слова окончательно дошли до меня.
Я педантичен. Часто — до перфекционизма. В студии это всегда работало мне на руку: я мог закрепить мелодии и ноты именно так, как слышал их в голове. Но если я правда хочу, чтобы всё получилось, мне придется оставить часть этого перфекционизма здесь, в студии, в этих стенах.
Решение приходит быстро.
Я поворачиваюсь к Эл-Элу, с которым мы бодались в лид-партии почти два часа из-за сложности трека.
— Еще раз, — говорю я спокойно, без нажима. — В этот раз иди за мной до расхождения.
Эл-Эл формально наш основной лид-гитарист, и я ожидаю хотя бы тень сопротивления. Но он просто хрустит шеей и подтягивает ремень гитары. В тот же момент Тэк поднимает палочки. Сид, как обычно с выражением скуки, которое, кажется, у него по умолчанию, швыряет пустую бутылку в мусор и тоже пристегивает бас.
Пусть они и профессионалы, все они — опытные музыканты, которые так и не дошли до того уровня успеха, который индустрия называет «настоящим». И я гонял их без пощады. В целом они держались достойно.
Но сегодня я протолкнул их дальше предела, и это было видно по лицу Тэка. Он сам себя удивил. Для меня это стало маленькой победой. Правда, произошло это несколько часов назад, и теперь даже его адреналин начал сходить на нет.
— Мы, мать его, слишком близко, чтобы сдаться, — говорю я, по очереди глядя на каждого, и перебираю несколько аккордов, сознательно расслабляя позу. — Так что выложитесь еще семь минут. Всего семь.
Я ищу на их лицах облегчение — знак того, что это последняя попытка, но не нахожу. Они тоже хотят сделать всё идеально. И именно в этом я наконец чувствую передышку.