Он оценивающе смотрит на меня, и я добавляю:
— Мне есть что терять. Газета, репутация, всё это. Я не собираюсь рисковать ни делом, ни собственной честностью ради какой бы то ни было истории, даже самой громкой.
Бенджи кивает.
— Да это и не секрет, если честно. Они всю мою жизнь то сходились, то расходились. До сих пор живут порознь, но при этом безумно — и я имею в виду реально безумно — любят друг друга. Вот только для них самих эта любовь никогда не была чем-то хорошим.
— Если они так любят друг друга… почему тогда не вместе? — осторожно спрашиваю я. — Из-за ее измены?
— Да. После того как мама сознательно угробила их отношения из-за собственной неуверенности, отец так и не смог ее простить. Но и отпустить друг друга они тоже не смогли.
— Значит, с тех пор они больше не были вместе?
— Были, — отвечает он. — Но никогда надолго и никогда по-настоящему вместе. Думаю, это такой извращенный способ отца наказывать ее все эти годы. А мама настолько упряма, что так и не признала, что это наказание сработало — и сработало слишком хорошо. Отец доходил до того, что даже обручился, хотя по-прежнему явно был влюблен в мать. Поэтому, кстати, ни один из них так и не женился. Хотел бы сказать, что вышел из всей этой драмы без последствий, но это не так. На самом деле всем, кто меня хорошо знает, давно ясно: я скорее себе хрен отстрелю, чем решусь на серьезные отношения. Вот это я и пытался донести…
— Донес ты это, мягко говоря, хреново, — бросает Истон сквозь жужжание машинки и музыку.
— Хреново — это еще мягко сказано, — соглашается Бенджи, бросая на меня извиняющийся взгляд. — Так что при всем уважении к тете Стелле и к вашим примерам отношений, — он переводит взгляд с Истона на меня, — у меня свои представления о том, как жить без груза обязательств. И я могу гарантировать, если вдруг дело дойдет до свадьбы, я буду тем самым шафером, который заранее припарковал машину для побега.
Отпив пива, я киваю.
— Ну так расскажи, что на самом деле привело тебя сюда, Натали Батлер, — требует Бенджи.
Звук моей фамилии заставляет меня сделать еще один большой глоток, в надежде, что алкоголь немного развяжет язык. С Бенджи мне куда менее спокойно, чем с Истоном, и это ощущение с каждой секундой только усиливается.
— Она привыкла быть той, кто задает вопросы, — вмешивается Истон.
Перевод: ей сложно говорить о себе.
Он попадает точно в цель. Я никогда не была из тех, кто охотно делится чувствами. По крайней мере, раньше — до того момента, как Истон поколебал мои представления о самой себе.
Когда мне было больно, я почти всегда превращала это в топливо. Загоняла себя в новый тренировочный режим, с головой уходила в учебу или работу, заставляла себя становиться лучше, сильнее, жестче. Использовать боль как способ роста всегда было моим способом выживать.
Лишь в самые тяжелые моменты я позволяла себе открыться Холли или маме. И если доходило до этого, они сразу понимали: мне действительно плохо. Пусть даже ненадолго.
Если судить по тому, что я вижу, эти двое чувствуют себя совершенно спокойно, делясь вещами, которые для большинства людей были бы слишком личными. Истон умудрился вытянуть из меня правду так, как не удавалось никому раньше — слой за слоем, легко, почти незаметно, всего за несколько дней.
— Думаю, мне сначала понадобится еще одно пиво, — признаюсь я. — У меня нет той… как вы это называете… «честности без тормозов», которой вы двое так щеголяете.
Истон и Бенджи одновременно смотрят на меня с приподнятыми бровями.
— Или, может, оно уже начинает действовать. Черт, — усмехаюсь я, поднимая бокал. — Что вообще кладут в темное пиво?
Бенджи смеется:
— Это мужской аналог красного вина. Женщины редко говорят о разнице между, скажем, шардоне и мерло, а она есть. Два бокала красного разгоняют кровь так, как ничто другое, и делают паршивый день чуть терпимее.
— В таком случае… — я допиваю пиво до дна, и они оба смеются. Я пытаюсь поймать улыбку Истона, но не вижу ее из-за того, как он лежит. Поднимаюсь за следующим бокалом. — Ты не против, Бенджи?
— Совсем нет, — отвечает он. — Для этого оно тут и стоит.
Бенджи повышает голос, пока я наливаю себе еще пива:
— Значит, ты поняла, кто я, еще до того, как вышла из туалета?
— Да, — отвечаю я, возвращаясь к своему креслу и изо всех сил стараясь не задерживать взгляд на выпуклом бицепсе Истона, на который он сейчас опирается, подперев голову.
— Честно говоря, я удивлен, что здесь не толпятся фанатки, — продолжает Бенджи. — Но, полагаю, это во многом заслуга наших родителей, которые держали нас подальше от внимания публики.