Будто почувствовав мою потребность в ответах, отец появляется рядом. Не отрывая взгляда от Эл-Эла, он первым нарушает тишину:
— Тебе стоит вернуться в отель. Принять душ, поесть. Поспать.
— Пап, почему ты мне не сказал?
Он тяжело вздыхает.
— Ты правда хочешь сейчас об этом поговорить, сын?
— Учитывая то, в чем этот ублюдок только что признался, — да.
— Он не хотел никакого особого отношения. И он знал, что его время ограничено. Что болезнь не позволит ему играть с группой постоянно. И мне было жаль его.
— Кто, черт возьми, вообще этот парень?
— Ребенок, который вырос в нищете, с хреновыми родителями, которые им пренебрегали, и шатался по жизни полностью сломанный, пока не нашел гитару. Вот его краткая версия. И это еще не самое худшее.
— А что самое худшее?
— Спроси у него сам, когда он очнется.
— Пап, мы не врем друг другу. По крайней мере, я так думал. По крайней мере, больше не врем.
— Прости, сын. Правда. Это единственное, что я от тебя скрывал. И делал это по эгоистичным причинам. Я всегда знал, что рано или поздно придется всё рассказать, и, скорее всего, именно так. — Он сухо усмехается. — Я надеялся, что вы сблизитесь, и он сам тебе всё скажет.
Пауза.
— Не сработало.
— Эгоистичным, в смысле?
Он смотрит на меня сверху вниз.
— Постарайся не обижаться, но ты жуткий перфекционист. И мне ненавистно это признавать, но я думаю, что его состояние повлияло бы на твое решение. Ты бы отказался от тура с отличным гитаристом, а он, в свою очередь, лишился бы шанса осуществить свою мечту. Это был его последний шанс. — Он резко выдыхает. — Я был на его месте. Был таким же отчаянным. И я увидел это сразу.
Лицо отца мрачнеет. Так происходит всегда, когда он говорит о том периоде своей жизни, задолго до того, как они с мамой поженились.
— Он хотел этого сильнее всех. Гораздо сильнее, чем любой другой, кто приходил на прослушивание. И он талантливее половины гитаристов, которых я знаю. Прости, если тебя это злит, но я хотел, чтобы у него получилось.
— Ты сейчас сильно усложняешь мне задачу продолжать злиться, — говорю я, поднимая на него взгляд.
Отец не отвечает. Его глаза не отрываются от Эл-Эла. Я наблюдаю за ним и вижу только сочувствие, исходящее от него волнами. Замечаю, как с его руки свисает моя сумка. Отец будто спохватывается, что завис, и протягивает ее мне.
— Я принес кое-что. На случай, если ты решишь остаться. Там еще и перекусить найдешь.
Я беру сумку.
— Спасибо. Они обещали принести раскладушку. Хотя я вообще не понимаю, зачем остаюсь. Я сегодня чуть не выкинул его с балкона.
— Родственные души не всегда ладят. Чаще наоборот — лбами сталкиваются, — говорит он. — За годы я это понял. Постарайся понять, сын: карты, которые ему выпали, были жестокими. Он, может, и оказался скользким мудаком, но по какой-то причине у него была своя роль в нашей жизни.
— Ты правда веришь во всю эту космическую чушь про 11:11, пап?
— Блядь, да. Я не раз пытался отмахнуться от этого логикой. И даже когда мне это удавалось, всё равно оставалось ощущение, что за одной причиной скрывается другая. Я перестал пытаться это объяснить много лет назад.
— Понимаю, о чем ты. Еще десять минут назад не понял бы. Но поверь, меня сейчас трясет.
Он качает головой, взгляд настороженный.