— Почему ты со мной не говоришь? Я ведь честна!
— Смотри не надорвись.
Она сердито смотрит на меня.
— Я тоже по тебе скучала. Когда уехала.
Несмотря на ее состояние, шея у нее слегка краснеет от признания, и мне стоит огромных усилий не схватить ее и не прижать к себе.
— Поговорим завтра.
— Почему?
— Потому что я не собираюсь обсуждать это с тобой сейчас.
Я отступаю, но она окликает:
— Ты правда по мне скучал? При всем, что у тебя сейчас происходит?
Я останавливаюсь и оборачиваюсь через плечо.
— Нет. Я всего лишь звонил тебе, блядь, два раза в неделю. Каждую неделю. С тех пор как ты уехала, потому что вообще о тебе не думал.
— А о чем ты тогда думал?
— Отстань, — предупреждаю я, доставая ключ-карту из джинсов.
— Скажи.
— Поговорим утром, — резко отвечаю я, потому что с каждой секундой удерживать нужную дистанцию становится всё труднее.
— Ладно.
Она захлопывает дверь, а я прикладываю карту к замку и запираюсь в номере рядом с ее.
Раздражение из-за всей этой ситуации начинает разъедать меня изнутри, и я со всей силы бьюсь лбом о дверь, сжимая кулаки по бокам. Она чертовски выводит меня из себя, но, как бы я ни пытался, перестать хотеть ее я не могу.
— Я думала о твоих руках, — доносится приглушенное признание из-за двери соседнего номера. — О твоих потрясающих руках.
В три шага я оказываюсь прижат к двери, как гребаный сталкер, жадно ловя ее пьяные откровения, потому что сейчас это единственный способ услышать от нее хоть какую-то правду. Больше всего меня бесит то, что у нее в голове искаженное ощущение, будто между нами идет какая-то игра в догонялки, хотя ее чувства настолько очевидны, что сама эта мысль выглядит абсурдной.
— …как ты выглядел в отеле в тот день, когда пел для меня… будто чертовы тучи расступились специально ради тебя. И, зная тебя, вполне возможно, так и было.
Следом раздается долгий, усталый выдох, потом шорох. Я могу только догадываться, что она пытается стянуть с ног свои узкие джинсы.
— Я думаю о том дне, когда уехала, — это признание я слышу уже отчетливо, и на секунду начинаю сомневаться в шумоизоляции нашего отеля, улавливая тихие звуки за дверью: звон браслетов, ударяющихся о комод, шорох молнии сумки. — Лучший секс… в моей жизни, — заявляет она.
— Не могу не согласиться, — бормочу я, прокатываясь лбом по толстому дереву двери, разделяющей нас.
— Я думаю о твоем члене. Господи, вот подожди, пока какая-нибудь группи не разболтает всем размеры этого конкретного «подарка», — фыркает она. — Тебе придется закупаться электрошокерами.
Я прикусываю кулак, чтобы не расхохотаться, как вдруг раздается глухой удар и следом:
— Ай, ай, ай, блядь!
Улыбаясь тихому удару двери, я смиряюсь с еще одной бессонной ночью. Я не из тех, кто тянет резину, ходит кругами и прячется за недомолвками, но каким-то образом она заставила меня играть по своим правилам, держаться на расстоянии и делать вид, что между нами ничего не происходит.
Правда в том, что эта битва для нас обоих закончилась в тот день, когда она впустила меня в свою жизнь. Я свое поражение принял. А вот она, похоже, решила стоять на своем до конца.