Нижинский. Великий русский Гений. Книга I: читать начало книги онлайн

Рисунки Вацлава Нижинского

В то же время у Нижинского действительно были некоторые проблемы с учёбой, особенно в раннем школьном возрасте, как и у многих гиперактивных детей, особенно мальчиков. Бронислава так описывает неуёмную энергию своего брата: он бегал по коридорам, катался на перилах, раскачивался на дверях. Дома он использовал паркет как каток — натирал пол воском и катался на рёбрах подошв, как на коньках, пролетая весь коридор. Упёршись ногами и руками в стены коридора поднимался до самого потолка. Для развития силы кистей рук он постоянно сжимал и разжимал твёрдый литой резиновый мячик.

Но в случае Нижинского гиперактивность была связана с ранним проявлением его уникальных способностей к танцу. Также гиперактивность Вацлава, возможно, была связана с врождённой амбидекстрией. Свою гипотезу, что Нижинский от рождения был амбидекстром, так как был симметрично развит и не имел ведущей стороны, я подробно описала в последней главе этой книги.

Но давайте рассмотрим этот вопрос шире.

Общеизвестно, что очень многие гениальные и талантливые люди плохо учились в школе. Даже некоторые нобелевские лауреаты. Обычно этот факт в биографиях этих людей преподносится только как доказательство их нестандартного мышления, как протест против косности стандартного образования, основанного на зубрёжке, против системы, которая подавляет индивидуальность. Таких примеров очень много. Плохо учились в школе Лев Толстой, Чехов, Циолковский, Бетховен, Черчилль. Ужасно учились Рудольф Нуреев (причём в обычной школе, не балетной), Михаил Барышников, Александр Вертинский и многие-многие другие, но ведь никто не унижает их за это. В своих автобиографиях они даже немного бравируют этим фактом, а их биографы не делают из этого вывод, что они были умственно отсталыми.

Но только не в случае с Нижинским! Каждый биограф посчитал своим долгом унизить и пнуть Вацлава за якобы плохую учёбу в школе, да побольнее. Унизительные заключения биографов подхватили сотни балетоведов, лекторов и авторов бесчисленных статей, рассеянных по просторам интернета. И вот Нижинский парит в Вечности с клеймом на лбу «Я ПЛОХО УЧИЛСЯ». Но даже если это и было так, то при его уникальном Гении, единственном в своём роде в истории, это было бы совершенно нормально, это никак не умаляло бы его как великого творца. Но самое удивительное, что это было не так!

В этой своей книге я публикую все школьные ведомости Вацлава Нижинского за все его годы обучения в Училище, а также ведомости некоторых его соучеников для сравнения, как неопровержимые доказательства. Эти уникальные документы я обнаружила в архиве, где они лежали более ста лет, и ни один человек не заинтересовался ими за это время. Никому, кроме меня, эти документы оказались не нужны. В моей книге они впервые увидят свет.

Из этих ведомостей мы можем сделать вывод, что Вацлав Нижинский учился неровно — у него были очень высокие оценки по специальным предметам: танцам, музыке, рисованию, чистописанию и средние по общеобразовательным. Но чем старше он становился, тем выше становились его оценки. Так же, как и по поведению. Но, как бы неровно не учился Вацлав, документы показывают, что он всегда учился лучше многих своих одноклассников, даже тех, кто смеялся над ним, называя «тупицей». И лучше тех, кто оставил свидетельства потомкам, что Нижинский был «совершеннейшим идиотом», как Фёдор Лопухов, например.

За время обучения в Училище Нижинского дважды оставляли на второй год, так же, как и других его одноклассников, так как практика оставлять на второй год была самой обычной. В первый класс принимали детей возрастом от 9-ти до 11-ти лет. Курс обучения составлял 7 лет (2 подготовительных класса и 5 основных). Но учеников выпускали из Училища не ранее, чем им исполнится 17 лет. Брониславу оставили на второй год в выпускном классе, хотя она хорошо училась, но ей было только 16. В любом случае Вацлав учился бы не менее 8-ми лет, так как поступил в Училище, когда ему было только 9 лет.

При этом не надо забывать, что это была балетная школа с напряжённым расписанием, о котором я уже подробно писала. Вот, как пишет Бронислава: «Сколько сложностей у нас возникало из-за постоянного участия в спектаклях. В интернате мне приходилось использовать каждую минуту свободного времени для приготовления домашних заданий. И всё равно времени не хватало. Уроки кончались в пять, в шесть часов был ужин, а в половине седьмого нас уже увозили в театр. Иногда спектакли заканчивались в половине первого ночи. Когда, разгримировавшись, мы голодные и усталые возвращались в интернат и, поужинав, ложились спать, было уже два часа ночи. На следующий день репетиции часто спасали нас от занятий, но мы пропускали объяснения учителей. Вацлав был занят в спектаклях очень часто, что не могло не отражаться на его успеваемости».

Но, в итоге Вацлав Нижинский окончил Санкт-Петербургское Императорское Театральное Училище со средним баллом 11 и с похвальным листом. За хорошую учёбу он был награждён богатым изданием Евангелия на польском языке, собранием сочинений Достоевского и денежной премией размером в 200 рублей.

«По постановлению Конференции Императорского С-Петербургского Театрального Училища дать сей похвальный лист воспитаннику оного Училища Нижинскому Вацлаву за успехи: очень хорошие в науках и отличные в балетных танцах. С-Петербург, Мая 20 дня 1907 года. Инспектор И. Мысовский»

Диплом был вывезен из России матерью Вацлава, Элеонорой Нижинской, сложенным в несколько раз на груди под одеждой в 1921 году во время шестинедельного переезда из Киева в Париж через Польшу по территориям, охваченным гражданской войной. Узнав о болезни Вацлава, Элеонора и Бронислава с двумя маленькими детьми совершили опасное путешествие, чтобы встретиться с Вацлавом. Возможно, это единственный документ Вацлава, который им удалось вывезти из революционной России. Скорее всего тысячи писем, которые Вацлав написал своей матери за несколько лет своей работы в «Русских балетах» (он каждый день вечером обязательно писал ей письмо) сгинули в пламени революции.

Оригинал похвального листа хранится в Лондонском музее Виктории и Альберта.

Интересно, что когда я предъявляю этот похвальный лист, как доказательство истинного положения дел, сегодняшним действующим балетоведам, которые читают лекции, проводят экскурсии, пишут статьи, ведут блоги, и которые никогда не забывают донести до своих читателей, что Нижинский был плохо обучаемый, а поэтому малограмотный и необразованный, они отмахиваются от меня и заявляют: «Да какая разница, как он учился! Кому это интересно!». Действительно — неинтересно, ведь репутацию они ему уже создали.

А теперь давайте ещё раз вспомним клеймо Вацлава «Я ПЛОХО УЧИЛСЯ», с которым он навечно остался в памяти потомков. Возникают ли у вас вопросы к биографам, уважаемые читатели? Вопросов, конечно, много. Но есть и ответы. Разумеется, что всё это возникло не на пустом месте. Так как фактически все, кто входил в ближайшее окружение Дягилева, оставили о Вацлаве Нижинском нелицеприятные воспоминания.

Именно благодаря кругу Дягилева, Нижинский вошёл в историю как недалёкий, неотёсанный и необразованный. Об этом написали все: Бенуа, Нувель, Стравинский, Лифарь (со слов Дягилева) и другие. При этом надо понимать, что Нижинский попал в общество Дягилева почти сразу после окончания школы-интерната. Вацлав совершенно не знал жизни, так как учился в закрытом учреждении, и в старших классах месяцами не приходил домой даже по выходным. По природе своей он был очень застенчивым, совестливым и скромным человеком. И у него не было отца, который мог бы помочь ему адаптироваться к взрослой жизни. Все члены общества Дягилева отнеслись к появлению Вацлава среди них с большим высокомерием, несмотря на то, что они были старше его на 10–20–30 лет, и только Стравинский был старше на 7 лет, что тоже немало. Большинство из них не только годились по возрасту Вацлаву в отцы, но уже были очень известными и признанными в России деятелями культуры, как Александр Бенуа, например, но это не мешало им открыто проявлять свою надменность по отношению к юному Гению.

А гениальность этого беззащитного (вообще без какой-либо защиты) и доверчивого мальчика была настолько явной, что не осознавать её было невозможно. Они все прекрасно видели уровень дарования Нижинского и, будучи людьми умными и талантливыми, очень быстро поняли, что его уникальный Дар можно использовать в своих целях. Ведь именно после того, как Дягилев увидел Нижинского на сцене Мариинского театра в балете «Павильон Армиды» 25 ноября 1907 года, к нему и пришла идея везти русский балет в Европу. Вот как описывает Александр Бенуа реакцию Дягилева: «Сережа Дягилев стал душить меня в объятиях и в крайнем возбуждении кричал: „Вот это надо везти за границу!“».

Дягилев понял, что если поставить феноменальный Гений Нижинского в центр, а вокруг собрать лучших композиторов, художников, хореографов, танцовщиц и танцовщиков, то можно совершить революцию в истории балета. Буквально сместить земную ось. С этим можно ехать завоёвывать Европу, а затем и весь мир. Да, балет это коллективное искусство, но без Нижинского этого сделать было невозможно. Чтобы перевернуть сознание европейцев, Дягилеву нужна была сенсация. И этой сенсацией был Нижинский! Никакой другой сенсации у него никогда не было. Ни до встречи с Нижинским, ни после разрыва с ним. Нижинский действительно был феноменом.

Кроме делового интереса, который испытывал Дягилев к Нижинскому, он ещё имел к нему и личный интерес. О том, какие ловушки, средства и силы пришлось использовать Дягилеву, чтобы заполучить Вацлава и в этой области, я буду писать позже очень подробно.

Сейчас давайте вернёмся к окружению Дягилева. Люди этого круга, понимая недостижимый уровень природной гениальности юного Нижинского, стали бояться за свои собственные пьедесталы с одной стороны, а с другой, что они могут упустить Нижинского, что кто-то другой может предложить ему хороший контракт, например, в Америке. Чтобы этого не случилось, они начинают с высоты своего возраста и положения всячески унижать Вацлава, относясь к нему как к мальчишке-неучу и внушая ему, что он просто необразованный дурачок, что без них он пустое место. Его собственная низкая самооценка, которая сформировалась за многие годы унижений, через которые он прошёл в Училище, когда завистливые одноклассники глумились над ним, была очень на руку Дягилеву и всем его соратникам. В то время Вацлав ещё совершенно не понимал своей собственной ценности. Он пишет: «Будучи ещё в школе, я уже выступал как первый танцовщик. Я не понимал, почему мне дают танцевать такие роли».

Но ведь совершенно понятно, что у 18-ти летнего Нижинского после окончания балетного училища вряд ли мог быть диплом об окончании юридического факультета университета. (Хотя недавно довольно известный балетный критик и историк балета заявила мне, что поверит в то, что Нижинский был интеллектуалом только в том случае, если я предъявлю доказательства, что он был золотым медалистом и тут же поступил в Университет). Но благодаря окружению Дягилева — всем этим учёным мужам, у Вацлава развился комплекс неполноценности по этому поводу, и в своём Дневнике он оправдывается, что у него нет университетского образования. Он пишет: «Я учился в двух школах Петербурга, где мне дали достаточное учение. Я не нуждался в университете, ибо мне не надо было знать столько. Я не люблю университетов, потому что они занимаются политикой. Политика есть смерть».

И разумеется, что на тот момент у Вацлава ещё не было обширных знаний в искусстве, в живописи, так как во время учёбы в балетном училище, из-за крайне бедственного положения семьи, у него не было возможности путешествовать и изучать мировые шедевры. Даже в Эрмитаж ему не удавалось ходить чаще, чем хотелось бы, из-за закрытого типа обучения и больших нагрузок у будущих артистов балета. Но после общения с уважаемыми, взрослыми, известными, талантливыми мужчинами, которые составляли в то время цвет культурного и интеллектуального общества Петербурга (к которым Вацлав тянулся и полностью доверял), дело дошло до того, что он сам поверил в свои скудные умственные способности. То есть он буквально боялся открыть рот в присутствии этих учёных мужей, учитывая ещё и его природную застенчивость. Сегодня это назвали бы психологическим абьюзом.

Из воспоминаний Александра Бенуа: «Юноша (Нижинский) редко открывал рот для разговора, краснел, путался и замолкал. Да и то, что он всё же иногда издавал, решительно ничем не выделялось от тех нескольких простецких речей, которые можно было слышать от его товарищей. Даже когда позже Нижинский под ревнивой опекой Дягилева понабрался кое-каких мнений по общим вопросам и кое-каких сведений по искусству и решался иногда их высказывать, всегда получалось нечто тусклое и сбивчивое. Дягилев конфузился за приятеля, а тот понимал, что ему лучше вернуться к молчанию».

Из Дневника Вацлава Нижинского: «… Дягилев понял моё значение, а поэтому боялся, что я уйду от него, тогда ещё я хотел убежать… Дягилев понял, что меня надо воспитывать, а поэтому надо, чтобы я ему поверил. (Что) у меня ум был очень маленький… Я ничего не говорил, ибо чувствовал, что Бакст с Дягилевым думают, что я мальчишка и поэтому не могу сказать своей мысли… Стравинский думал, что я мальчишка глупый, а поэтому говорил с Дягилевым, который одобрял все его затеи. Я не мог говорить, ибо я считался мальчишкой… Я пришёл к убеждению, что лучше молчать, нежели говорить глупости. Дягилев понял, что я глуп, и мне говорил, чтобы я не говорил… Дягилев любил показать, что Нижинский его ученик во всём…».

Из воспоминаний Брониславы Нижинской: «Весь прошлый год Вацлав был постоянным участником встреч в квартире Дягилева недалеко от набережной Невы, где обсуждались планы Русского сезона в Париже. На этих собраниях председательствовал сам Дягилев, такой выдающийся и всезнающий, а вокруг него сидели великие художники Бенуа, Бакст, Рерих, Головин и Коровин, музыканты и композиторы Глазунов и Черепнин, известные режиссеры Мейерхольд и Санин, и, конечно, большой друг Дягилева — Вальтер Нувель, знаток музыки. Из числа балетоманов были Безобразов и Светлов, а также секретарь русского посольства в Париже князь Аргутинский-Долгоруков. Можно сказать, что на этих встречах Вацлава окружала элита петербургской интеллигенции.

Мало того, что все они были старше Нижинского, но уже и получили собственное признание. Юный Нижинский высоко ценил предоставленную ему привилегию быть принятым в Дягилевский художественный кружок. Его больше не окружали известные спортсмены из спортивного мира князя Львова. Теперь он был в другом мире — в мире искусства. Вацлав пришёл к выводу, что это единственный мир, где он мог бы жить — только среди художников.

Однако Вацлав не был с ними в таких же равных дружеских отношениях, как они были между собой. Он предпочитал оставаться в стороне и молчать, вместо того, чтобы участвовать в их дискуссиях или разговорах, хотя он жадно слушал и впитывал всё, что могло помочь ему совершенствовать его искусство. На следующее утро, полный энтузиазма, он рассказывал мне в мельчайших подробностях то, что узнал. Я чувствовала, как глубоко он воспринимал всё услышанное и увиденное у Дягилева. Много раз он высказывал мне своё собственное мнение и комментарии, которые он сделал бы, если бы только он выступил на собрании. Но среди именитых товарищей Дягилева юный Нижинский застывал и не мог преодолеть своей робости. Он не вёл себя как знаменитый артист. Он не осознавал, что добился славы своим собственным талантом и что он невероятно велик в своем искусстве.