Нижинский. Великий русский Гений. Книга I: читать начало книги онлайн

Титульный лист англоязычного издания В. М. Красовской «Нижинский» 1979 года. Фото книги из личной библиотеки автора

Издание В. М. Красовской «Нижинский» 2009 года. Фото книги из личной библиотеки автора

Анализ книги В. М. Красовской «Нижинский» в издании 2009 года

Когда читаешь эту книгу, уже обладая какими-то знаниями о жизни и личности Вацлава Нижинского, многое в ней удивляет. Например, с 10-й по 16-ю страницу более 10-ти раз встречаются вариации слова «тупой» и «глупый» по отношению к юному Нижинскому. Например: «Мальчик показался глупым», «Он с трудом сообразил», «Неуклюжее тело», «Апатия», «Туповатое равнодушие», «Науки не давались ему даже в скромных размерах школьной программы», «Учителя считали, что мыслей у него и вовсе нет, судя по безучастному взгляду ученика». «Ему привычно ставили плохие отметки» (в подтверждение этого Красовская приводит фото табеля Нижинского с оценками от 9 (хорошо) до 12 (отлично), странно, не правда ли? — прим. автора). «Карсавина намекала на умственную ограниченность партнёра», «Александр Бенуа удивлялся, зная „тупость“ Нижинского», «Очнулся, когда ему посоветовали закрыть рот».

И далее по тексту неоднократно встречается подобное: «Дурень», «Недоросль», «Недалёкий», «Не всегда доступных ему мыслей», «Разочаровывал неартистизм внешности», «Плебейская наружность», «Будущее его представлялось неопределённым», «Начальство было радо отделаться от странного ученика», «Экзамены сдал кое-как, по подсказкам однокашников» и т. п. Вот почему так? Я не припомню ни одной биографии великих людей, чтобы о них писали в таком уничижительном ключе. А про Нижинского почему-то можно… А то, что это не соответствует действительности — не имеет никакого значения, книга ведь не документальная, а художественная авторская интерпретация. Но, несмотря на это, другие биографы Нижинского всё равно посчитали её своей настольной книгой.

Ещё примеры из книги:

Стр. 12 «Шалуном Нижинский не был». Серьёзно? Да как же не был — он был хулиганом, драчуном, рецидивистом. Его время от времени сажали в карцер. Его выгоняли из Училища за хулиганство.

Стр. 31 — «Обухов, удивляясь внезапному и всеобщему признанию его недалёкого ученика». Обухов удивился??? Михаил Обухов был одним из первых, кто увидел гениальность в маленьком Нижинском. Он восхищался и гордился своим учеником. Разумеется Обухов не считал Вацлава «недалёким» и был уверен в его всеобщем признании в самом скором будущем.

Стр. 39 — Красовская спорит с самим Нижинским.

Нижинский: «Я прочитал „Идиота“ Достоевского, когда мне исполнилось 18 лет, и понял его значение».

Красовская: «Понял, может быть, не всё».

И далее-далее по книге всё нарастает снежным комом, иногда автор противоречит даже сама себе.

Теперь о датах. Цитата из книги: «Элеоноре Нижинской сказали, что 20 августа 1900 года её сына зачислили приходящим. Расчёт на казённое содержание не оправдался. Через два года его перевели в интернат».

В Санкт-Петербурге, в Российском государственном историческом архиве (РГИА) и по сей день хранится личное дело воспитанника Императорского театрального Училища Вацлава Нижинского (фонд № 498, опись № 1, дело № 4903). В этом личном деле есть записи, что в соответствии с Протоколами Конференций: от 29 августа 1898 года — принят на годичное испытание, от 19 мая 1899 года — зачислен учеником и от 20 мая 1900 года — зачислен пансионером.

И дело не в том, что доктор искусствоведения Красовская перепутала даты (а книга изобилует подобными неточностями), а в том, что она не изучила эти документы, о чём свидетельствует бланк, вложенный в архивное дело, где указаны дата и подпись каждого, кто его открывал за все годы хранения. В соответствии с этим бланком из всех биографов Нижинского только Петер Оствальд ознакомился с этими документами 3 августа 1990 года. Но эти биографы — иностранцы и у них есть оправдание. Но почему В. М. Красовская, которая родилась, училась, работала и всю жизнь прожила в этом городе, не ознакомилась с этим архивом перед тем, как писать биографическую книгу о Нижинском, остаётся неизвестным.

И очень странно, что Красовская, судя по фразе «расчёт на казённое содержание не оправдался», не знает, что в Императорское Театральное Училище на балетное отделение не принимали без испытательного срока. Она ведь сама закончила это Училище в советское время.

Также странно, что доктор искусствоведения и историк балета В. М. Красовская вообще не написала ни одного слова о чудовищном несчастном случае, который произошел с Вацлавом Нижинским по вине его одноклассников, хотя она не могла не знать об этом, так как прочла книгу Анатолия Бурмана. А не написала Вера Михайловна об этом, видимо, потому что очень уж не вписывается героический гениальный мальчик с несгибаемой железной волей и склонностью к всепрощенчеству в образ туповатого, безвольного, занятного юнца — героя её рассказа.

То же касается и князя Павла Дмитриевича Львова, о котором упоминает В. М. Красовская в своей книге. Сцена знакомства Нижинского с князем и суть их отношений являются вымышленными и имеют мало общего с действительностью. Да, их связывали личные отношения, о которых я буду писать позже самым подробным образом, но не был Нижинский «игрушкой» в руках князя, как пишет Красовская, скорее, оба они были жертвами в чужой корыстной игре.

И далее по тексту книги Нижинский остаётся у Красовской всё таким же недалёким, пугливым, неуверенным, шарахающимся, зависимым, как до встречи с Дягилевым, так и после. Но когда приходит время и Нижинский становится балетмейстером, с ним вдруг происходит совершенно непонятная и неожиданная метаморфоза! Вдруг Красовская отдаёт ему дань как Великому Гению! Она прекрасно и подробно разбирает балеты Нижинского, признавая их источником и началом-начал всей современной хореографии. Подчёркивая, что он опередил своё время на десятилетия. Ей как историку балета это отчётливо видно.

Книга Красовской заканчивается словами: «Потом, когда ХХ век вступил наконец в свои права и выстрадал новые понятия прекрасного, „Фавн“ и „Игры“, „Весна“ и „Тиль“, казалось бы, уже канули в вечность, оставив лишь след вызванных ими скандалов. Но эстетические представления нового времени побуждали искусство вспоминать и воплощать забытое. Тогда в балетном театре воскрес дух исканий Нижинского, а с ним формы, добытые хореографом. Угаданное гением стало достоянием талантов и, перестав возмущать, оказалось мерилом действительного».

Как же так? Как же это случилось? Как этот «дурень» смог это сделать? На инстинктах наверное, мозги то вроде у него не работали? Не даёт ответа уважаемая Вера Михайловна…

А ведь и правда — «неуклюжий дурень», вдруг превращающийся в хореографического Гения — это действительно эффектно! Есть здесь что-то от сказочного Иванушки-дурачка. Но только литературные приёмы не имеют ничего общего с личностью реального человека. Думала ли Красовская о Нижинском как о человеке, прониклась ли она его чудовищной судьбой, понимала ли она насколько искажает историческую правду о нём? Похоже, что ощущение себя не просто учёным-историком, а настоящим писателем с эффектными литературными находками — было у неё основой сочинительства. И ей было всё равно, что как историк она несёт ответственность за унижение человеческого достоинства реального гениального человека.

Напомню ещё раз, что книга Красовской вышла в 1974 году. Это была первая биография Нижинского, изданная в Советском Союзе. До этого были переведены и изданы мемуары Фокина (1962) и Карсавиной (1971), где они пишут о Нижинском очень скупо и в очень своеобразном ключе. Каждый из них имел для этого свои причины. Но в целом советскому читателю личность Нижинского открыла Красовская. И именно, скорее, как художественную фантазию, а не как человека — историческую личность. Сама Красовская, зная языки, конечно же, прочла воспоминания Ромолы Нижинской, Николая Легата, Анатолия Бурмана, Дневник Нижинского. Возможно и другие книги. Но с полученной информацией обошлась очень вольно, безответственно, потому что знала, что советский читатель не сможет ничего опровергнуть, не имея доступа к первоисточникам. Кто же мог тогда предположить, что через 30–40 лет многие эти книги будут опубликованы в России, и даже Дневник в оригинале без купюр. А зарубежные антикварные издания можно будет купить на любой международной площадке, не выходя из дома.

А тогда, в советские времена, получилась странная история. Красовской как-то удалось выйти на международную арену. Её книгу перевели и издали в США в 1979 году. А так как переводчик представил мадам Красовскую как «выдающегося специалиста по русскому и советскому балету, учёного, который обладает не только обширными и детальными знаниями опубликованных и неопубликованных материалов по этому предмету, но и значительным практическим опытом в области танцев и преподавания», то многие биографы Нижинского стали опираться на «вероятные высказывания и разговоры», которые предполагала Красовская. Видимо, они доверяли ей как учёному-соотечественнику Нижинского и как человеку, учившемуся в том же балетном Училище, что и он. И вот «неуклюжий дурень» разлетелся по десяткам книг и изданий по всему миру. И у тысяч читателей сформировался искажённый образ Нижинского, не имеющий ничего общего с его истинной личностью.

В конце 1960-х годов В. М. Красовская переписывалась с Брониславой Нижинской, и та многое рассказала ей в своих письмах, надеясь, что Вера Михайловна донесёт правду о её гениальном брате до советских читателей. (Сама Бронислава в это время тоже работала над своими мемуарами). Но, имея на руках информацию о Нижинском из доверительной переписки, Красовская использовал её по-своему усмотрению. Бронислава не дожила до выхода книги Красовской и так и не узнала, что её брат Вацлав показан в ней неуклюжим дурнем.

Выхода этой книги в свет очень ждала Ромола Нижинская. Ей было уже 83 года и она мечтала успеть прочитать биографию своего мужа, написанную на его Родине. Она очень надеялась, что соотечественница Вацлава и учёный-историк балета, опираясь на свои возможности доступа к российским архивам, напишет достоверную, умную биографию Вацлава. А прочитав эту книгу, Ромола была расстроена и обижена до слёз. Её оскорбил общий тон этой книги, что автор делает вольные субъективные выводы, недостоверно описывает события, что Вацлав представлен в ней как туповатое и безвольное существо. Особенно Ромоле было обидно, что женитьбу Вацлава Красовская называет пленом. Она удивлена, что автор не стесняется так отзываться о ней, о Ромоле, при её жизни. Ведь, хоть она и стара, но всё ещё находится в прекрасном уме и светлой памяти. В своём письме Наталье Петровне Рославлевой от 15 декабря 1974 года Ромола пишет: «Что за гадости говорит обо мне Красовская?… В конце концов, я ухаживала за Вацлавом 32 года и работала, чтобы поддержать его. Я была ему хорошей женой, я обожала его и лелеяла его превыше всего на свете». (РГАЛИ фонд № 2966, опись № 1, ед. хр. № 337).

Но есть в книге В. М. Красовской и очень ценные утверждения, которые не встречаются больше ни в одной книге, ни у одного биографа. А именно, про известного артиста балета и балетмейстера Фёдора Лопухова и про композитора Игоря Стравинского.

«Лопухов — Ацис (речь идёт о балете „Ацис и Галатея“, поставленном М. Фокиным для выпускного спектакля в 1905 году — прим. автора) на долгую жизнь приревновал не к Фокину, хотя как хореограф оспорил потом его заветы, а к Нижинскому, чей успех задел честолюбие несостоявшегося танцовщика».

«Спустя годы Стравинский предал Нижинского с тем же равнодушием олимпийца, с каким взирал некогда на общих с ним врагов. И был притом всё так же искренен».