Предчувствие счастья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Этот фокстрот в те дни, летом 1934 года был так же знаменит, как за десять лет до того «Кирпичики», но не удержался надолго. И именно поэтому, едва вспомню я, услышу «У самовара», как напряженное, невеселое, парадное чувство недолгих дней съезда воскресает во мне. Однажды за нашим столом оказался человек, лицо которого я узнал, и нет. С него слиняла былая значительность, он оказался меньше ростом. Он был ужасно вежлив. «Кто это?» — «Борис Пильняк». В зале съезда я его не припоминаю. Другой раз увидел я даму.

8 января 1954 г.

Похожая на учительницу воскресной школы, нескрываемо радуясь благому делу, которое совершает, излишне громко и умиленно разъясняла она что-то сердитому делегату с периферии. Откуда приезжает обычно подозрительно и воспаленно самолюбивый народ. Делегат мрачно косился на сырую, не по весу подпрыгивающую покровительницу, но та в простоте своей ничего не замечала. Мне сообщили, что это Анна Караваева. То в коридорах, то у колонн обнаруживался вдруг Сергеев-Ценский, суровый, всегда в одиночестве, окрестив руки на груди, осуждающе озирал он присутствующих. Но в позе его ощущалось нечто не отъединяющее, а напротив, объединяющее его со всей массой. Ему что-то нужно было от презираемых всех. Окружи они его почетом, он милостиво оправдал бы совершающееся. Очень обижен был Демьян Бедный, что не свойственно было его грубо и крепко сколоченной фигуре. Такому не обижаться, а обижать. А он с трибуны прочел вполне бесчувственному съезду стихи Алексея Толстого о бедном, обиженном Илье Муромце: «Вот без старого Ильи-то как ты проживешь». Обиженным выглядел и Пантелеймон Романов, желтый, больной, с перекошенным лицом. Он тоже говорил о нанесенных ему обидах, и вот ему это шло. Его читательский успех кончился с нэпом, а писатели относились к нему юмористически. Во всем огромном зале он один принимал себя всерьез и, видимо, не впервые в жизни. В рядах, отведенных для иностранцев, я все разглядывал неподвижное, непонятное мне лицо Эльзы Триоле.

9 января 1954 г.

Маленькая, очень сдержанная, со стеклянным блеском как бы ничего не видящих глаз, условно красивая, еще красивая Эльза Триоле занимала меня как существо из другого мира. Я перечитал тогда «Письма не о любви» Шкловского. Как я был робок и связан по сравнению с тем миром, его страстями. И как он был ощутим и человечен рядом с табельными днями, чиновничьим парадом, во время которого я ее увидал. Сегодня мне странно представить себе, что Маршак жил тогда в гостинице и Чуковский, и Тихонов, и Федин, и Алексей Толстой — все были они в те дни ленинградцами. Когда забежал я как-то к Маршаку в «Гранд-отель», пришел навестить его армянский поэт, молодой, поджарый, сосредоточенный. Он принес Маршаку в подарок бутылку коньяка и объяснил, что это редкая высокая марка. Сплошь уходит на экспорт. Называется «Без петушиного крику», потому что разливают его по бочкам ночью, до рассвета. И бутылка стояла на столе, а хозяин не догадывался или не хотел позвонить и потребовать рюмки и штопор. С тем мы и ушли. Каждый день отчеты о съезде печатались в газетах. Приехали наши карикатуристы. Особенно славились шаржи Антоновского. И я с восторженным удивлением узнал, что москвичи некоторые пожаловались в президиум съезда, что Антоновский все изображает своих, а их, москвичей, обходит. Эта жалоба даже утешила меня своей откровенностью. Все учитывалось на съезде: кто, в какой гостинице, кого куда позвали, кому дали слово, а кому нет, и даже карикатуры учитывались. Незримые чины, ордена и награды были столь же реальны, как табель о рангах.

10 января 1954 г.

Не брезговали даже таким мелким отличием, как шарж. «Братцы, видали, как меня этот гад изуродовал! Талантливый парень, глядите, схватил что-то мое, сукин сын!» Я был на съезде с правом совещательного голоса, лицом вполне незаметным. Тем не менее, я был записан в списки выступающих. Ленинградцы считали, что я хорошо говорю. Выступать мне и хотелось, и нет. Слушал Горький, человек из другого мира: он знал Чехова, дружил с Буниным, его трудно было воспринимать и разглядывать по-человечески. Явление. Когда он шел к столу президиума особенной повадкой своей, усами вперед, высокий, сутулый, отлично одетый, в сером костюме и голубой рубахе, я сосредоточивался в бесплодном, неразрешимом желании — понять человека по лицу, по наружности и уставал от этого. Портреты, рассказы о нем, его рассказы, мое отношение к его книжкам, он живой за столом — перемешивалось и никак не хотело соединиться в одно целое представление. Приехали пионеры, гости на съезд откуда-то с дальнего севера, и Горький снимался с ними. Я стоял у эстрады в концертном зале Дома Союзов, где происходили заседания съезда, и все глядел на Горького. Вот он уселся посреди ребят, обнял одного мальчика за плечи — и тот вдруг заплакал, потрясенный этим событием. Прослезился и Горький. И когда рассказал я Мише Слонимскому об этом маленьком происшествии, он засмеялся беспомощно, как всегда, когда его нечто задевает за живое, и сказал о Горьком раз тридцать в течение часа, как всегда, бесконечно возвращаясь к тому, что его беспокоит: «Алексей Максимович не знает собственных масштабов. Он не знает собственных масштабов. Старик не знает собственных масштабов!» И вот при нем выступать? А как поймет он меня? Вот выступает Леонид Соболев, простой, толстомордый, породистый.

11 января 1954 г.

Я отношусь к нему дружелюбно, как большинство его знакомых, но речь его кажется мне приблизительной и относительной. Особенно фраза насчет того, что писателям даны все права, кроме одного — писать плохо. И скоро выясняется, что именно это сентенция необыкновенно понравилась Горькому. И все стали повторять эти слова со значительным видом. И знакомый страх, страх одиночества, охватил меня. Или я сумасшедший, а все нормальные, либо я нормален, а все сумасшедшие и неизвестно, что страшнее. Выступать или нет? И привычное желание уклониться побеждает. Встретив у комнаты президиума, у высокой, холодной, дворцовой с золотыми украшениями двери Николая Тихонова, я прошу вычеркнуть меня из списка ораторов. Он улыбается. Его деревянная, длинная маска вдруг без малейшего скрипа расходится и изображает насмешливую улыбку. «Мы тебя еще вчера вычеркнули». И я, к величайшему удивлению своему, вместо облегчения, чувствую укол в сердце. Утешаюсь я, увидев, как в конце съезда Браун, обычно пыльный, тихо недовольный, тут устраивает громкий скандал, требует, чтобы ему дали слово, хотя все уже проголосовали за то, чтобы закрыть прения. И он добивается своего, и, к общему удивлению, появляется на эстраде, и громко говорит речь, и никто его не слушает. Впрочем, сегодня его поведение кажется мне более последовательным, чем мое. Вступил в игру — играй. А рассуждать на футбольном поле о бессмысленности желания забить мяч в ворота — еще глупей, чем гоняться за мячом. Оправданием мне может служить одно: меня занесло в игру. Итак — съезд приближался к своему концу.

12 января 1954 г.

О банкете я уже рассказывал. Кроме этого праздника, было нам еще угощение — дали пропуск в какой-то закрытый распределитель, где я думал-думал и купил вдруг патефон с пластинками и очень хорошей металлической мембраной. Ко мне в номер на Дмитровке зашли Николай Макарович и Петр Иванович. Оба не в духе, оба настроены недоверчиво. Я сразу почувствовал себя виноватым и заговорил на соответственный лад, отчего они настроились еще более беспощадно. Я завел патефон. Петр Иванович покачал головой задумчиво и укоризненно и разъяснил, что никуда не годится этот патефон. У настоящих, последнего образца патефонов звук так силен, что около сидеть невозможно, надо крышкой прикрывать. «Какие еще есть пластинки?» — спросил Олейников. «О, эти черные глаза». «Чего же ты молчал? Ставь!» И эта пластинка зазвучала вдруг так сильно, что невозможно было сидеть около, пришлось опустить крышку. Я торжествовал, а гости молчали угрюмо, взъерошенные, усталые после московской жизни, которую вели где-то за пределами моей досягаемости. Олейников, по-моему, на съезде побывал всего два-три раза, а то все где-то гулял. Жил, как хотел. И после ухода их я испытал еще острее все то же чувство одиночества. Нигде у меня не было друзей. Всех я раздражал, как человек, который станет в дверях и стоит нерешительно: не входит и не уходит. Когда возвращались мы в Ленинград, весь вагон был занят писателями. В купе, где ехал Герман, патефон играл танго. И войдя к нам, Юрий Павлович сказал решительно и страстно, как бы сообщая заветные свои убеждения, что фокстроты это дрянь, а вот танго — это лучшее, что есть среди пластинок. И вообще танго — прекрасная вещь.

13 января 1954 г.

И вот я вхожу во двор нашего дома, еще непривычного мне. Катюша приезжала со мной на съезд, но уехала скоро. Она ждет меня, сидит на окне, я вижу ее с середины двора. Я показываю ей патефон, она улыбается мне, но чуть-чуть, и я угадываю, что она еще не совсем оправилась после своего обычного нездоровья. Шесть-семь дней каждый месяц лежит она под морфием в мучениях, и мы так привыкли, что считаем это в порядке вещей. Но она радуется мне. Удивляется, что я привез патефон, — это не в наших привычках. Я завожу «У самовара я и моя Маша», и вместе с этой песенкой в маленькую нашу квартиру входит ощущение съезда — холодного парада враждебных или безразличных лиц. Но постепенно он уходит в прошлое. Первым секретарем ССП был Щербаков, один из секретарей ЦК. Он долго приглядывался к писателям, а потом, по слухам, признался кому-то из друзей: «Много раз приходилось мне руководить, но таких людей, как писатели, не встречал. По-моему, все они не нормальные». Вот и все о съезде. Начал я о нем рассказывать неохотно, но он все яснее выступал из тумана, а, вспомнив песенку, вспомнил я сразу напряжение, смятение, недовольство тех дней. Дом писателя имени Маяковского стали мы доделывать, готовить к открытию, вернувшись со съезда. Больше всех тут сделал Жак Израилевич. Этот своеобразный друг наш заслуживает подробного рассказа. Вот он стоит передо мной, и я не могу понять, с какой стороны приступиться к нему. И чувствую, что во всей сложности вряд ли я расскажу. Но попробую.

15 января 1954 г.

О Жаке Израилевиче услышал я в первый раз, когда стал бывать в тогдашнем Доме искусств в елисеевском особняке на Мойке. Во втором этаже размещались там парадные залы, нежилые и не осваиваемые. Картин не помню, а подлинные роденовские скульптуры еще усиливали музейное ощущение. Я в жизни своей не видал, как в подобных помещениях живут, и мне казалось естественным, что залы принадлежат не людям, а, так сказать, отвлеченному понятию. Искусству. Сами же люди размещались либо этажом выше, либо в глубине здания, в комнатах, выходящих во двор. Там жила и Мариэтта Шагинян, в душе у нее что-то творилось неладное. Она заскучала. Принадлежала она к той породе глухих, что говорят тише людей с нормальным слухом. Зато о душевных своих непорядках куда более открыто и слышно, чем простые люди. То она в комнате у Миши жаловалась на то, что сегодня у писателей в работе отсутствует: «Heilige Ernst», то, что она отгорожена от мира своей глухотой и близорукостью, живет в одиночестве, словно за стеной. И вот однажды, тоже, кажется, у Миши Слонимского, с лицом решительным и строгим, словно собралась прыгать с вышки, стала вдруг жаловаться Мариэтта Сергеевна на женскую свою судьбу: «Я не была еще женщиной» — жаловалась замужняя и родившая уже дочку писательница. «Я хочу любви простого мужчины. Животного». И Миша сообщил мне, что выбрала она для этой цели человека совсем не простого и в области любовной — далеко не простого животного, а склонного влюбляться в своих женщин — Жака Израилевича. И по внешности он был не тот.

16 января 1954 г.

Но по обрывкам слухов о нем, долетающим за ее крепостную стену, и представила себе Шагинян гориллу. При встрече с ним увидел я живого, коренастого человека с очень нервным голосом и смехом, при уверенности манер. В те дни считался он знатоком картин, что подтвердилось впоследствии, когда он стал работать в Эрмитаже, покупать для него. И в начале двадцатых годов был он связан с музеями, с антикварными магазинами — я мало вслушивался, с чем. Зато я сразу запомнил, что к нему хорошо относился Горький и Жак был у него своим человеком, пока однажды не поссорились с Марией Федоровной. Почему — слухи ходили все темные. Рассказывали, будто Жак ее чуть ли не ударил, по бешеной вспыльчивости своей. Познакомившись с ним поближе, я скоро угадал в нем одну общую со мной особенность. При всей уверенности своей и энергии и деловитости Жак любил, нет, был влюблен в литературу и все старался держаться возле нее. Его большое лицо принимало выражение доброе, когда говорил он с писателем. Впрочем, ответить взаимностью Мариэтте Шагинян он отказался. Он женился на женщине, моей однофамилице — стройной, необыкновенно молодой, с неправильным, но таинственным и привлекательным лицом. Она все молчала, и поклонники окружали ее. И ушла от него. Мы встречали Новый год 1926 или 1927 год в ВТО, нет, тогда называлось это помещение зал общества или друзей камерной музыки. И нам с волнением сказали, что Жака бросила жена, едет за границу с новым мужем, Жак ищет ее, собирается убить. И узнав, что Новый год встречает она здесь, требует билета.

17 января 1954 г.

И уже под утро увидел я Жака, бледного и вызывающе мрачного. Он стоял у стены, глядел на танцующих. Жена не явилась на встречу Нового года, и скандал не состоялся. Только у меня прибавилось к представлению о Жаке еще одно — он человек роковой. Вечно не то с ним, не то возле него неблагополучно. В переходные годы встречались мы редко. От времени до времени кто-нибудь рассказывал о Жаке и всегда что-нибудь неблагополучное. Он был все в середине какого-то вихря: то связанного с продажей за границу картин из Эрмитажа, то с какими-то семейными его делами. Он женился во второй раз на дочке писателя Волина, совсем молоденькой, и его семейная жизнь так же не ладилась, как и деловая. Все он был накануне благоденствия или счастья. И в последний миг все рассыпалось прахом. Многие говорили о нем проще и грубее, чем он этого заслуживал, и все он бил кому-то морду или собирался это произвести, отчего неясная, неблагоприятная атмосфера вокруг него не рассеивалась. Двойственная его сущность — смелая и решительная, даже грубая повадка и тут же нервный смех и напряженный, вибрирующий голос — угадывалась легко. И среди дельцов и среди работников искусств он был не вполне своим. Да еще по широте натуры, по оптимизму своему вечно обещал он больше, чем мог, а потом выкручивался или исчезал. И недаром Шкловский, со свойственной ему прелестной точностью выражения, назвал его «неверный и самоотверженный Жак». Он делал для друзей все, все, что мог, больше, чем мог, но жизнь его роковым образом запутывалась так, что ему приходилось обижать их невольно.

18 января 1954 г.

До 1934 года мы больше слышали о Жаке, чем видели его. Но вот мы переехали в надстройку и оказались в одном с ним доме. Он жил во втором этаже в маленькой квартирке, со своей молодой женой, и все никак не мог ни расстаться с ней, ни сжиться. Да о расставании не время было поднимать вопрос — жена была беременна. И это обсуждалось среди друзей Жака. Как я теперь понимаю, большинство из них жило застенчиво, сжато, робко, и полная событий жизнь неосторожного и страстного Жака всегда занимала их. Мы встретились с ним в антикварном магазине, где вдруг на последние деньги, как было это с ковром, купили агатовые бусы крупные, черные с белым пояском, за шестьдесят, кажется, рублей. Жак рассмотрел, напряженным своим, вибрирующим голосом похвалил покупку. Сообщил Кате, что жена его молода. До того молода, что у нее не прорезались еще зубы мудрости. Порадовался, что мы живем в одном доме, и пообещал зайти. И зашел. Стены у нас были покрашены еще клеевой краской в ожидании гарантийного ремонта. Столовая — желтая, моя комната — не помню, какого цвета. Мебель почти отсутствовала. Но уже к вечеру первого дня все наши 23 метра с дробью жилой площади выглядели воистину жилыми. Таков был дар Катерины Ивановны. Когда Жак зашел к нам, он обрадовался, искренне обрадовался — таков был этот человек. И он сказал, нервно хохоча и разводя руками, что это лучшая из писательских квартир. Не в том дело, какие вещи. А в том, что нет никаких претензий, а вместе с тем — мещанства. И с этого дня Жак, со всеми сопутствующими ему явлениями, приблизился к нашему дому надолго, на семь лет.

19 января 1954 г.

Он горячо ринулся помогать нам. Во всем. Даже достал трудно добываемое лекарство, когда был я еще на съезде, а Катя хворала. Но с настоящим вдохновением, самоотверженно боролся он за то, чтобы сменили мы обстановку. С переездом на новую квартиру нищета таинственно исчезла, но купить новую мебель мы все же никак не могли. Особенно в первое время об этом и думать было нечего. Но Жак при своих антикварных связях ухитрялся совершать чудеса. Так мы достали первые стулья дубовые, с мягким сидением, два из них уцелели до сих пор, и с его же энергичнейшей, повелительной помощью заменили их высокими, с соломенным сиденьем — он сказал, что называются они китайский чипонделе (так у Е. Ш. — Ред.). Все это доставалось за гроши. Мой старый, становящийся на колени и падающий в ноги письменный столик и кресло Катиного отца исчезли. Какой-то знакомый Жака продал нам бобик из недавно закрывшегося музея города. Мебель похуже там отдали мелким сотрудникам. Он же продал нам павловское кресло. И то и другое — неслыханно дешево и при условии, что мы дадим взамен какой-нибудь столик и какое-нибудь кресло. Так и ушли из дому старые вещи и заменились старинными. Выглядели они совсем худо. Ручка павловского кресла была сломана, лежала отдельно. Фанера стола облуплена. И тут в доме появились краснодеревцы. Их тоже привел Жак. Старший из них, одноглазый, степенный, пожилой Егор, отчество забыл, работал в Эрмитаже, а квадратный, приземистый, с качаловским голосом Филипп Иванович был его подручным. От них я узнал, что и столик, и кресло в приличном состоянии, что для краснодеревцев — это все пустяки.

20 января 1954 г.

И в самом деле, вечер за вечером столяры приходили к нам после работы, кропотливо, терпеливо, ибо они не даром числились мастерами своего дела, превращали они стол и кресло в настоящие произведения искусства. Полируя стол, старший из мастеров охотно рассказывал, как работал в замках прибалтийских баронов, откуда и шли лучшие гарнитуры старинной мебели в Петербург, пока старина не вошла в моду. Тогда бароны кинулись искать старинные вещи, и тут им всучивали новую мебель, обработанную под старинную. «Сделаем мебель с гербами, да на мороз, чтобы красное дерево поседело, да прострелим спинку дробью, то здесь, то там, будто червь источил, приведем в порядок и напишем барону: так и так, достали гарнитур с вашим гербом. Если вам не нужен, пускаем в продажу. Конечно, он сразу к нам: «Ах, ах, это, наверное, бабушка продала, когда стиль вышел из моды». Ну, тут и проси с него сколько хочешь». Жака столяры уважали и слушались. Только в его отсутствие почтительно критиковали за нетерпеливость. Знания его в области старинной мебели признавали безоговорочно. Кстати, на письменном столе моем красное дерево оказалось неподдельно седым, благородным. Так же решительно заставил нас Жак из первых денег купить материал мне на костюм и отдать шить Эльгикиту. Этот портной был некогда закройщиком английского знаменитого портного, у которого мастерские имелись во всех столицах мира. Англичанин свои владения только объезжал. И мы поехали на Васильевский остров на маленькую, чисто портняжную квартиру, где и проживал Эльгикитка — как звал его Жак.

21 января 1954 г.

Эльгикитка никак не походил на знаменитость: маленький, не то ушибленный, не то сосредоточенный, взъерошенный. Как и у майкопских портных, пахло у этого, столичного, утюгом и мокрым сукном. Зеркало, правда, не было кривым. А хрустальный флакон на комоде оказался настолько хорошим, что мы выкупили его у хозяина через годик, когда стали побогаче и познакомились с Эльгикитом поближе. С Жаком портной держался так же уважительно, как и краснодеревцы, вполне считаясь с его авторитетом в своей области, только в его отсутствие критикуя за торопливость. А торопить Эльгикита приходилось — он оказался в области сроков ужасным обманщиком. Помнится, что, собираясь на встречу нового, тридцать пятого года, одевался я в крохотном зальце Эльгикитки, и костюм, как всегда, когда слишком уж стараются, после четырех, кажется примерок, оказался не ахти каким. Знакомство с Эльгикиткой, как и с краснодеревцами, особенно с Филиппом Ивановичем, оказалось прочным. И портной однажды горько пожаловался на Жака, который чуть не побил его за очередное промедление. Скоро к вещам нашим прибавился английский книжный шкаф семнадцатого века, ныне заменяющий у нас буфет. Отыскал его Жак где-то на Васильевском, и заплатили мы за него неслыханно дешево — чуть ли не триста рублей. В это же время, пустив в ход все свои связи, с жаром и вдохновением занимался Жак Домом писателя, добывая, заказывая, отрывая вещи, картины, портьеры, обивку для мебели. И, как всегда, равнодушные писатели глядели на его старания скорее с юмором, чем с благодарностью.

22 января 1954 г.

Может быть, один Толстой проявлял интерес к будущему писательскому дому, хотел, чтобы удалось. Он был из каких-то актерских недр Пронина, создавшего некогда «Бродячую собаку», но, не помню почему, в клубе тот не привился. На каждом совещании Толстой говорил о необходимости заняться рестораном, чтобы славился он каким-нибудь особым блюдом, привлекавшим народ. И приводил в качестве примера парижские бистро. На вид обычный подвальчик, а славился на всю Европу — забыл чем. Кажется, там, в глиняных горшочках подавали тушеных улиток или жареных устриц — забыл. Во всяком случае, о глиняных горшочках говорили долго, но не привились и они. Зато обстановка, которую добыл Жак, потратив всего шестьдесят тысяч рублей, через два-три года при какой-то инвентаризации была оценена комиссией Эрмитажа в триста тысяч. Среди картин оказался подлинный Сезан, которого, впрочем, убрали за левизну, ранние импрессионистические картины Малевича, редкий портрет Лермонтова, за которым охотился Бонч-Бруевич, выпрашивал у нас. И мебелью восхищались знатоки. Вот как работал Жак, но старые писатели посмеивались, а молодые косились на него угрюмо и подозрительно. Это был все-таки человек из другого мира. Чего ему от нас надо? А Жак ничего не хотел видеть, отдавался Дому писателя всей своей цельной, шумной, роковой натурой, стремился в коллектив. Он жил жизнью клуба, показывался на всех вечерах. Шумел. Однажды маленький, сухенький, старенький скульптор Гинцбург выступал по какому-то поводу в Доме писателя. И Жак нервным своим голосом крикнул ему из первых рядов нечто обидное о его памятнике Плеханову. И старичок затрясся.

23 января 1954 г.