Предчувствие счастья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

17 августа 1954 г.

Полная, крупная, стояла, пела под сводами Гостиного двора, пела низким контральто, от которого уцелело две-три ноты. Их брала она погромче, остальные — едва слышно. Так что от мелодии песен ее почти ничего не оставалось. Выкрикнет две-три ноты, два-три слова — и молча, почти что молча пошевелит губами. В квартире, что отремонтировали мы, первую зиму было ужасно холодно. Ведь главное пожарище было этажом ниже, зияло на узкий второй двор обгорелыми остатками рам. Но вот поселился кто-то и внизу. Отремонтировал квартиру и [исчез] запах гари. [19]22, [19]23 годы — время голодное и нищее. Потом Бахмут, Всесоюзная кочегарка, Маршак, Госиздат, «Радуга», снова Госиздат, и вот двадцать пять лет назад пришли последние дни моей жизни на Невском, 74. Я не то что действовал, а поток, захвативший меня, был так силен, что я был словно смыт, вышиблен из старой своей колеи. Какая-то часть моего существа смотрела на происходящее холодно. Словно подозревал, что я преувеличиваю. Что можно было бы и уклониться. Но возврата назад не было. Я подчинился силе любви своей и Катиной. И не обращал внимания на нездоровую, вечно сомневающуюся часть своего существа. Был я один, в пустой квартире, без копейки денег. В ящике за кухонным окном, которое выходило на стену соседнего дома, голуби вывели птенцов, страшных, желтых, без признаков пуха. Утром звонила молочница-финка, деликатная, но ошеломленная тем, что я месяца полтора не плачу ей за молоко. Через несколько минут после нее появлялся Дитрих. И, несмотря на то, что события моей жизни увлекали меня в совершенно противоположном от рукописи направлении, я не в силах был отказать ему. Я садился рядом с ним за стол и правил, а проще говоря, писал «Казачат» — главу за главой, спрашивая у него о подробностях и фактах. Рукописи-то не было у него в сущности.

18 августа 1954 г.

И унесли меня события тогдашних дней прочь от дома 74, от жизни, которую считал я навеки установившейся, в совсем новую и до того в те годы ясную и свежую, что я долго не мог к этому привыкнуть. Жили мы в самом первом этаже, гости стучали прямо в окна. Как-то шла Катя от Тыняновых, и я — дело было вечером — издали, издали слышал, как стучали каблуки единственных ее лаковых туфель. За счастье новой жизни приходилось платить — переносить тяжелые дни постоянных Катиных болезней. Не легче, а с каждым днем тяжелее становились отношения со старым домом. Трудно было каждое посещение дочки, а отказаться от них не мог. С каждым днем все больше привязывался к ней. И, как теперь понимаю, я не убегал от расплаты. Не уклонялся. Не считал, что домашние горести меня не касаются, а радости касаются. Я отвечал за болезни и нужду и все сложности. И довольно рассказывать о себе. Нет, жалко перестать, уйти из того времени. Окрестности моего дома были теперь совсем другие. Советские — бывшие Рождественские. Греческая церковь. Маленькие кинематографы. Греческая улица. Мальцевский рынок. Сквер на Греческой, по дороге к нему. Если шли мы в один из тесных маленьких кинематографов, то заходили в кондитерскую, покупали конфет. Если поднимались к Суетиным, то отдыхали посреди пути, так высоко те жили. И смотрели снизу из узкого второго двора — есть ли свет у них в окнах, чтобы не взбираться по крутой лестнице напрасно. Пахло у них на лестнице почему-то совсем как в майкопской городской библиотеке, отчего мне казалось еще яснее, что жизнь моя начинается сначала. Время было трудное, хлеб получали мы по карточкам, часто исчезали папиросы. Покупать их можно было на Мальцевском рынке. Скоро выяснилось, что меня принимают за переодетого начальника милиции. Я был так похож на него, что продавцы разбегались при моем приближении, не верили, что я — это я.

19 августа 1954 г.

В декабре [19]29 года Катюша очень тяжело заболела. Сил нет рассказывать, как и почему. И я, как теперь вижу, принял этот удар добросовестно, расплатился по мере сил. Ладно. Об этом хватит. Все равно я с ужасом вспоминаю о тех днях и ночах. Какая там добросовестность! Всякое несчастье прежде всего безобразно. В те дни трудно было понять, разрешена елка или запрещена. Поэтому продавались они на задах Мальцевского рынка с воза или на руках, очень редко. Нам, помнится, привезла крошечное деревце молочница. И не было елочных игрушек. Набросали на ветки клочья ваты, посадили какую-то беленькую куклу, тоже ватную или из того материала, из которого делают елочных дедов морозов. Повесила Катя на елку все свои бусы. Купили конфет в серебряных бумажках. Вместо елочных свечей добыли восковых из церкви. И 24 декабря зажгли елку. С тех пор ни разу не пропустив, кроме военных лет, зажигали в этот день елку.

15 ноября 1956 г.

Теперь я понимаю, что сильнее всего в моей жизни была любовь. Влюбленность. Любовь к Милочке определила детство и юность. Первый брак был несчастным потому, что домашние яды выжгли, выели любовь из моей жизни. Но вот я стал искать, придумывать влюбленность. Притворяться. Пока в 1928 году не встретился с Катей, и кончились неистовые будни моей семейной жизни. Снова любовь, не слабее первой, наполнила жизнь. И я чудом ушел из дому. И стал строить новый. И новее всего для меня было счастье в любви. Я спешил домой, не веря себе.

16 ноября 1956 г.

До тех дней я боялся дома, а тут стал любить его. Убегать домой, а не из дому. Я не знал, куда заведет меня жизнь. Как и прежде, пальцем не хотел шевельнуть. Куда везут, туда и везут. Только теперь все представлялось другим. Поезд переменился. Написал и почувствовал, как неверно рассказываю. Все время выбирал я одно из двух, все время пробирался своей дорогой на свой лад, а в те дни равнодушной минуты не случалось. Я не сделал бы и шага, чтобы выгадать или завоевать. Не по благородству, а из честолюбия. Из самолюбия. Из страха боли. И писал немного. Потому что жил. Выйти на улицу было наслаждением. Все имело смысл, который я припоминаю смутно, проезжая там, где мы жили. Угол 7-й Советской и Суворовского проспекта. Время бедное — конец 29-го, 30-й год. Коллективизация. Магазины опустели. Хлеб выдавали по карточкам. Серые книжки, похожие на теперешние сберегательные. Талоны не вырезались — ставился штамп на данное число. Мясо, все больше фарш, покупали мы на рынке, и Катя варила суп с фрикадельками. Суп на первое, а фрикадельки на второе. Комнату занимали мы в странной семье. Кацманы — немецкие дворяне по происхождению, как рассказывали они сами. И в самом деле, ничего еврейского ни в них самих, ни в многочисленной родне их не наблюдалось. Главою дома являлся — вот и забыл имя — старший брат, тощенький человечек, крайне спокойный, крайне молчаливый, необыкновенно уверенный в себе. Ему, кажется, не исполнилось еще и тридцати. Работал в Главной палате мер и весов, что шло ему. Три сестры — одна не то годом моложе, не то годом старше главы семьи, замужняя, и две девицы — совсем юные, белокурые и на удивление ленивые. Они все валялись да читали целыми днями. Читали с разбором. Пруста, например. Даже маленького шпица своего назвали Сван. За те два года, что мы жили у них, женился и Костя (вспомнил, войдя в то время, имя), и вышли замуж девицы. И родилась у Кости девочка. Семья переходного времени. Тесть — некогда богатый человек, да и в те времена сохранивший кое-что.

17 ноября 1956 г.

Что-то я вяло рассказываю, надо проснуться. Квартира Кацманов помещалась в первом этаже. Существовал там и парадный вход, вечно запертый, чуть ли не с семнадцатого года. Но ходили мы все черным, из-под тоннеля ворот, прямо через кухню. В кухню же выходила и маленькая комнатка для прислуги. В открытую дверь виднелся огромный образ Николая Чудотворца, чуждый всей квартире, как и высокая дряхлая старуха, проживающая в этой комнатке. Образ этот я любил, а старухи побаивался. Была она не живая, не мертвая и все говорила Кате: «Ох, на Охту хочется мне». Мы не понимали, что разумеет она Охтинское кладбище. И Катюша спросила: «У вас что, там родственники?» — «Много родственников, почти все там». Кацманам приходилась она бабушкой по материнской, кажется, линии, но беспорядочное, и холодное, и путаное это семейство держалось само по себе. И как-то бабушку увезли в больницу, и оттуда попала, бедняга, куда стремилась, на Охту. Катюша переехала к Кацманам летом [19]29 года. Я бывал там сначала гостем, и девицы сливались для меня в одну массу, и я никак не мог понять, сколько их, и поэтому, случалось, здоровался по нескольку раз с одной и той же. Когда я переехал к Катюше, то разобрался в семье отчетливее. Это было время свадеб. Младшая вышла за кончающего институт студента и переехала к Тыняновым. Этот кончающий институт студент с немецкой фамилией, сын какого-то профессора, был привлекателен, прост, понятен, много читал и, несмотря на простоту душевную, очень любил Гофмана. В молодой его жене — ей только что исполнилось семнадцать — простоты не наблюдалось. Дух революционный еще дотлевал во множестве семейств. Отсюда и Пруст. Отсюда и лень, и лежание в кровати до обеда. Свирепый новый дух еще не пообломал рога предшествующим духам. Закутки неприбранные еще не сгорели. А насчет неприбранности Кацманы были мастера. Ляля — девица восемнадцати лет — не причесывала свои белокурые и густые волосы и до того довела, что завелись у нее колтуны. Вырезала их.

18 ноября 1956 г.

Смешанная обстановка их дома, буржуазная, конца века, с вещами сероватого цвета модерн и прекрасными, добротными, доставшимися в приданое (да, в приданое оно было дано Костиной жене), со старинными вещами красного дерева. И все эти вещи хирели друг возле друга от холодного и небрежного обращения. А в нашу комнату временно поставили вещь уж совсем драгоценную: бехштейновский рояль красного дерева, концертный, из последних номеров. Тоже входящий в приданое Дуси — вот и выплыло имя Костиной жены. Печь в кухне, как и во всех квартирах, находилась как бы в параличе после революции. Дров было недостаточно в городе даже во времена нэпа, а в тридцатых годах и совсем поприжало. Там горели керосинки, тоже обиженные, заброшенные, с подтеками на слюдяном окошечке и на медных боках. Но страшнее всего была наглость крыс. Они бегали по всей квартире, как равноправные жильцы. Воду пили из бака в уборной. Собирались там компанией, как бабы у колодца. Входя в уборную, приходилось стучать и кричать, после чего они неторопливо спускались по трубам и удалялись потайными ходами. Однажды шел я коридором в сумерки, не зажигая огня, и наступил на что-то мягкое и услышал писк, и, когда вспыхнул свет, увидели мы крысу, которую раздавил я насмерть. И я испытал гадливость, но не раскаяние. Просторная, темная, нечистая квартира. И в прошлом у Кацманов было что-то неясное. Они говорили, да девочки, очевидно, и верили этому, что их покойная мать служила воспитательницей в каком-то сиротском доме или институте. А нам сказал кто-то, давно знавший их семью, что служила она смотрительницей в женской тюрьме. Отец был жив. Его дети стыдились. Он был замешан в какой-то афере, сидел. При нас его и выпустили. И он появился: фатоватый, черноглазый, беззубый забулдыга, внушающий симпатию своим добродушием, чуть искательным. Доброжелательностью несчастного человека. Катюша тяжело заболела. Он встретил меня в коридоре у кучи строительного мусора (в те дни, как нарочно, ремонтировали ванную) и сказал с искренним убеждением и желанием утешить, таинственно, пророчески.

19 ноября 1956 г.

«Катерина Ивановна поправится, я знаю, уж поверьте мне!» Итак, семья состояла из Константина Николаевича, подчеркнуто достойно и холодно держащегося, двух сестер-девиц, при нас вышедших замуж, и двух молодых родственниц: Евгении и Анны Михайловны. Отец показывался как-то судорожно. То он здесь, то нет его. Евгения Михайловна вела хозяйство всей семьи. Анна Михайловна где-то служила. Она была чуть странная, как бы отсталая. Вся семья сторонилась ее, а она — семьи. Был еще брат — здоровенный и жизнерадостный блондин, несколько простоватый и стыдившийся этого. Введенский рассказывал, что, нюхая в компании эфир, он симулировал утонченные чувства, кричал: «Я вижу звездного мальчика». Бедный парень умер скоро, уехав куда-то на строительство. Существовал еще один брат, о котором услышали мы много позже. Он находился в ссылке. Вернулся при нас. И у этого чувствовалась мягкость много пережившего человека. И глядел он неуверенно. И никак не мог найти себе места по плечу, шагал задумчиво по темной квартире, маленький, сгорбившийся. И наконец решился — взял да и уехал обратно в лагерь, на этот раз вольнонаемным. Режиссером в лагерную самодеятельность. И вот в эту кацмановскую стихию, неясную, довольную своей неясностью, уверенную в своей высокой аристократической тонкости, попала Дуся. Она казалась рослой и здоровой, и такой же был ее отец. Кровь с молоком. Это был купец, предприниматель по происхождению и воспитанию. Не из-под полы, по-спекулянтски, а открыто, твердо веруя, что ничего в работе его дурного нет. Он во время нэпа подрядился построить новое здание Кузнечного рынка, что и закончил благополучно, но в те же времена закончился и нэп. Подрядчика раскулачили, даже и посадили, но в наши дни он уже был на свободе. Купцов такого типа разорить непросто, и Дуся осталась невестой с приданым. И свадьба состоялась по всем старым традициям. Но Кацманы со своим старонемецким дворянством, в которое они привыкли верить, поглядывали на новую свойственницу холодновато, небрежно. Она была уж слишком проста и здорова.

20 ноября 1956 г.

В положенное время Дуся родила девочку. Роды оказались трудными, длились чуть ли не трое суток, что Кацманы приняли легко, чуть насмешливо. Константин Николаевич сохранял спокойствие, достойное Главной палаты мер и весов. Ничего не показывал на узеньком личике своем и в то утро, когда мучения жены его благополучно завершились. Девочка появилась в доме Кацманов. Через некоторое время назрели новые события. Муж младшей по окончании института был взят на военную службу. И в нее, младшую, влюбился Лялин муж. И ушел от Ляли. А Ляля, кажется, вышла за его брата, или наоборот. Я, вспоминая, с трудом разбираюсь в тонкостях этих отношений, запутанных, как нерасчесанные Лялины волосы с колтунами. О дух квартиры, где доскрипывал, доживал свой век старый модерн, бегали крысы, истлевал по углам старый сор. Все эти события не огорчали семейство, а, напротив, прочнее утверждали в сознании собственной исключительности. Простой и толковый парень, любивший Гофмана, и там, на военной службе, вероятно, страдал, узнав, что его жена ушла к другому, но сами Кацманы отнеслись к этому отчужденно и холодновато, как и к Дусиным родовым мукам. Кацманы были полны самоуважения, как их мебель модерн, и Ляля однажды сказала: «Мы похожи на Форсайтов». Около двух лет прожили мы в этой семье, точнее, в чисто механическом окружении этой среды. Вначале завязалось некоторое подобие более дружеских связей. Мы были молоды и еще сохранили умение прирастать. Лялю Катя даже причесала как-то и вырезала колтуны из ее длинных и густых волос. Мы играли вечерами в карты. Младшая, переехавшая к Тыняновым, ставшая соседкой Сашки Зильбера, когда муж уезжал в институт, прибегала в старую семью и непременно заходила к Кате, которой велено было в те дни лежать. Но вот однажды утром она не зашла к нам. И на ее лице, когда я спросил «почему», мелькнуло смущенное, но и довольное выражение.

21 ноября 1956 г.

И я до сих пор думаю: уж не воспользовался ли Сашка случаем. Это было бы вполне в духе обоих. Пустая квартира. Любопытная, холодноватая, молоденькая женщина. Сашка тех лет, словно тощий пес, охотящийся без хозяина на любую дичь. И самодовольное ощущение греха у нее. И смакование. Отсюда нежелание показываться на глаза Кате. О невинные сложности, умирающие дьяволята с тончайшими рожками! На пороге были уже новые дни, год, два, три, и не осталось ни рожек ни ножек от бесов мелких квартирных, о чем, впрочем, благодаря строгой постепенности перемен еще долго не догадывались люди. Иные думают, что живут, как жили. И до сих пор не замечают изменений, кроме разве возрастных. Итак, мы жили своей жизнью в чужой среде. По молодости лет начали даже входить в ее интересы. Помню, как шила Катюша целыми ночами приданое Дусиной девочке — Катя страдала иные ночи бессонницей. Но холодновато-враждебно-самодовольная кацмановская среда не склонна была к миру. Ляля, самая из них простая и добродушная, расспрашивала меня о семье одной детской писательницы. Расспрашивала с интересом, дружелюбно. А потом пожаловалась: «Мы были с ними так дружны — и вдруг разошлись. Теперь я даже не могу припомнить почему». И знакомое фамильное выражение самодовольства промелькнуло на ее наивном лице. «Вот такая уж у нас особенность. Сегодня дружим — завтра ссоримся». Так вышло и с нами. Ссоры не было. Но постепенно, постепенно отношения пошли ухудшаться. Помимо семейных, кацмановских, нашлись тому и другие причины. Мы были слишком уж бедны. Печка в нашу комнату топилась от Кацманов. Дров я не мог добыть, и выходило, что точный, аккуратный Костя отапливал и нас. И это, может быть, еще и обошлось бы, если бы хватило у меня духа пойти да объяснить положение дел. А я все не смел. И Костя, темный, тощенький, важный — полный духа Главной палаты мер и весов, почти перестал здороваться со мною при встречах. Женя, бедная родственница, которая и служила, и преданно обслуживала семейство Кацманов, тоже помогала охлаждению отношений.

22 ноября 1956 г.

Видимо, клан стал поругивать нас за глаза, и бедная Женя и тут служила племени вождей, как могла. Передавала то, что ей послышалось или почудилось или, казалось, пригодится ругающим. Катя, никогда не плачущая, даже всплакнула однажды. Она, единственная во всем доме, не могла спать, когда мучилась Дуся в родильном доме, шила приданое будущему ее ребенку, возилась с девочкой, когда ее привезли домой. Но вот и Дуся перестала почти здороваться с ней, подчинилась общему охлаждению. Много позже узнали мы, что Женя сказала, будто Катерина Ивановна обвинила Дусю в том, что та редко купает своего младенца. Шпиц, щенок, названный в честь Пруста Сваном, пропал. И в доме появился старый пес той же породы с невыносимым характером. Однажды Женя пришла к нам, сопровождаемая этим старым дураком. И тот залаял на меня злобно, без всякого повода, просидев у нас уже с полчаса. Я вспомнил старый способ воспитания подобных собачьих натур: надо поднять крик и лупить чем попало не самих собак, а пол возле них. Так я и сделал. Произошло это утром. Потом я ушел. Вернулся в обеденное время и принес новую книжку Моруа, биографический роман о Гофмане. Кацманы обедали в кухне. Муж младшей (он в те дни еще не был мобилизован) держал на коленях старого шпица и с грустным и осуждающим видом гладил его. Я показал мужу младшей, любителю Гофмана, роман Моруа, но он, к моему удивлению, едва на него взглянул. Ничего не понимая, удалился я из кухни смущенный. И много позже узнал, что Женя рассказала всему племени, будто я избил пса безжалостно. Стулом и чем попало. Удивительна легкость, с которой поверили этому. Ударь я стулом человека, ему и то худо пришлось бы. А тут парень держал на коленях маленькую старую собаку, вполне невредимую, и верил тому, что я избил ее стулом. Почему? Сплетни выглядели живыми, как крысы в этой темной квартире. Бедной Жени давно уже нет на свете и не мне винить ее, горемыку. Таким уж воздухом она дышала. Умерла и самая здоровая в семье, Дуся. Умерла в три дня от ангины. Уже после нашего переезда.

23 ноября 1956 г.

Как-то к нам на канал Грибоедова привела Женя, а может быть, Анна Михайловна, дочку Дуси, девочку худенькую, словно отравленную ядами кацмановской квартиры. Она волочила ножку — что-то случилось с беднягой, кажется, перенесла она детский паралич. И держалась робко, будто она, последняя в славном племени, вовсе никому не нужна. В остальном же связь с Кацманами, едва мы оттуда выехали, оборвалась, как и подобает механической связи. Впрочем, дрова мне удалось им вернуть в возмещение убытков. Я добыл ордер, по которому ни на одном складе не хотели мне давать дров, ссылаясь на отсутствие завоза. Наконец на Охте отмерили мне полагавшееся количество бревен, после чего я долго искал возчиков. Нашел с трудом. Два ломовика сказали, что повезет дрова их брат младший, глухонемой, но чтобы я заплатил им деньги тут, вперед, тайно, а глухонемому заплатил бы малую часть дома. «Ему нельзя давать больше». Когда я, словно взятку, сунул братьям положенную сумму, один из них стал знаками объяснять глухонемому, какой дорогой ехать. Провел рукой по воздуху, потом положил щеку на ладонь и закрыл глаза. «Где трамваи спят. Мимо парка». Глухонемой, что-то подозревая, всю дорогу поглядывал на меня косо и мычал, но тем не менее выгрузил дрова на кацмановском дворе и сложил в их сарай. И под самый новый [19]32 год переехали мы на Литейный проспект, 16. Я начал говорить о себе, свел на описание кацмановской семьи, потому что туман, рассеиваясь, прежде всего обнаружил фигуры людей, к которым мы попали. Рассказываю дальше. У нас ничего не было. Катина кровать, узкая, девичья, на которой мы помещались чудом, шкафчик. Принадлежавший Кацманам массивный, розового мрамора стол под умывальный таз. Он служил мне письменным столом. Странно улыбаясь, Кацманы предложили купить у них деревянный, резной, узкий, столовый, черного цвета стол с раскрывающимися крышками. Он оказался привязчив.

24 ноября 1956 г.

Он, стол этот черный, сопровождал нас всю жизнь, уцелел в блокаду и до сих пор стоит у нас на даче в Комарове. Меня почему-то из-за странной улыбки Кацманов преследовала мысль, что со столом у этого семейства связана какая-то история. И, казалось мне, невеселая. Отсюда их фамильная недобрая и странная улыбка. Перебирая все возможности, я предположил, что на этом столе стоял гроб с телом их матери некогда. Впрочем, кто их знает. Но почему они улыбались? Итак, мы были бедны. Соседи достались нам трудные. Друзья еще труднее. Каждый месяц в течение нескольких дней лежала Катюша под морфием. Дважды ожидала она ребенка, и оба раза кончилось дело страшно. Неудачной оказалась и операция, которую сделала ей Теребинская 7 июня 30 года. Больница, болезни, нищета, вечная неуверенность в завтрашнем дне, а вспоминается мне то время как необыкновенно счастливое, будто освещенное изнутри. Радость переплавляла все. Еще недавно удивлялась Катя, как я был весел. Почему? Потому что жизнь повернулась. Потому что близость с Катюшей доходила до необъяснимой силы. Однажды она угадала мысль мою, едва оформившуюся, сложную и назвала ее. Мы оба молчали, и вдруг она сказала, о чем я думаю. Я развивался медленно, с трудом выбирался из темноты. Не верил себе. Мало работал. Легко терял веру в себя — и за всем за этим до опьянения ясно верил, что вот-вот все обернется и расцветет так же, как вдруг обернулась и расцвела моя домашняя жизнь. Я говорю о работе. Любые мечты упирались или приводили к одному: я начинаю работать. На углу Девятой линии [Ошибка Е. Ш. — Девятой Советской — Ред.] помещалась кондитерская, где в начале нашей жизни покупали мы десять слоеных пирожков за рубль, — это был наш обед. Впрочем, то, что пытаюсь рассказать — не поддается, едва я слишком близко подхожу к нам. Это не рассказывается. Вот почему я так подробно говорил о Кацманах — чтобы отложить разговор о себе. Есть предел, за которым прямой рассказ невозможен. Ощущение кощунства.

25 ноября 1956 г.

С трудом получили мы две комнаты на Литейном проспекте — тогда переезжали писатели в дом на Троицкой улице, и освобождающуюся площадь отдавали тоже членам Союза. Впрочем, Союз в настоящем виде еще не существовал. Был старый Союз писателей на Фонтанке, был РАПП, было нечто Междуведомственное, носящее имя ФОСП, объединяющее все литературные организации. Это последнее существо пребывало в Доме печати, тоже на Фонтанке, но у Симеоновского моста, и вход был с Караванной. Я уже как-то говорил о том, что репутация наша в те дни менялась с необыкновенной быстротой, и каким писателем числишься ты на сегодняшний день, узнать можно было только в день распределения карточек на добавочный паек. Когда распределялась освободившаяся жилплощадь, репутация у меня оказалась приличной, и я получил две комнаты — на меня и родителей моих, которые собирались переехать в Ленинград. Тут соседи нам достались еще более любопытные. Самую большую комнату занимал художник Калужнин. Лицо беспокойное, с выражением окаменевшей обиды. Квартира некогда принадлежала его сестре, и художнику все чудилось, будто сохранил он какие-то права на нее. У него были свои планы на освободившиеся комнаты, и он все звал меня объясняться к себе, невесть что доказывая и обвиняя во всем Фромана, комнаты которого мне достались. Винил он заодно и меня, потому что я незадолго до переезда имел слабость пойти на комбинацию, более удобную художнику: вместо двух комнат в четвертом этаже согласился было взять одну в пятом. Через полчаса я опомнился и отвел это предложение. Но Калужнин не мог этого забыть. С окаменевшим выражением обиды, чудак от темени до пят, зазывал он меня в свою комнату. Вид у нее был такой, будто жильцы оставили ее лет пять назад. Пыль, копоть, грудой сваленные холсты. Керосинка. Остатки еды. На мольберте картина, тоже будто написанная пылью и посиневшая от холода. О слабость, окаянная слабость моя! Я чувствовал себя виноватым и пытался оправдываться. В чем? Зазвав меня в свою комнату, Калужнин обвинял.

26 ноября 1956 г.

Начинал он издалека — с того, как сестра еще до революции приобрела и любовно, заботливо обмеблировала квартиру. Потом бранил он Фромана, которого из ненависти именовал Фракманом. Тот пробрался в квартиру хитростью, а теперь, пользуясь своим влиянием, передал квартиру нам, тогда как живущий в пятом этаже сценарист, хоть и молодой, но талантливый, имеет куда больше прав на эти комнаты, ибо связан с Калужниным работой. А квартира все-таки принадлежит его сестре, которая вот-вот восстановится в правах советской гражданки и вернется в СССР. А если не вернется, то тем более он, Калужнин, имеет право на площадь. Он, а не Фракман и не Союз писателей. Далее нападал Калужнин на председателя правления жакта. «Я ему помог, дал показание, что его теперешней жене шестнадцать лет, иначе их не хотели зарегистрировать, а ей еще не было шестнадцать, а когда мне надо было помочь, он мне не помог», — и так далее, все без знаков препинания. Кончались жалобы тем, что он теперь не имеет возможности жениться, так как со сценаристом (забыл фамилию) он как-нибудь урегулировал бы вопрос о площади, а тут... Чего он хотел от меня, он и сам как следует не знал. Не мог же он надеяться, что я возьму да и выеду? Просто отводил душу. Тем более что молодого сценариста вскоре арестовали по обвинению в педерастии и выслали, так что эта часть жалоб механически сократилась. Любопытно, что этот невзрачный, брюзгливый, с пылью в мыслях человечек имел большой успех у женщин. Куда только не заводит их страх одиночества. Одна даже поселилась у него — молоденькая, миловидная. На лице вечная гримаса не то испуга, не то отчаяния. Впрочем, прожила она в пыльном логове недели две — три и исчезла. Мучил меня Калужнин своими разговорами в течение всех двух лет, пока мы там жили. Но вот однажды неожиданно для себя я потерял терпение и крикнул: «Вы мне надоели!» и высказал все, что я о нем думаю. Произошло это событие не у него в комнате, а возле ванны, где застал меня Калужнин на этот раз.