Предчувствие счастья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

25 мая 1954 г.

Сложность душевной жизни детей непостижима даже для ближайших наблюдателей. Уж очень близки ощущения сложнейшие и простейшие. Как рассказала мне Наташа много лет спустя, мысли о том, «как люди засыхают», начались у нее не только от разъяснений няньки. Шла она однажды по Литейному и подумала о встречном: «Вот дядька идет». И вдруг ее осенило — а дядька ведь, взглянув на нее, подумал: «Вон девочка идет». Значит, она, Наташа, такая же, как все. Значит, и она может засохнуть. И эта мысль вдруг овладевала ею, особенно когда начинала играть печальная музыка или вечерами. Наташа, которая, казалось, двух мыслей связать не может, когда их ей навязываешь, где-то в глубине развивающегося сознания своего переживала достаточно сложные, вызванные умозаключениями открытия. Именно переживала. Я, полный дурачок в целом ряде понятий, открыл же в шесть-семь лет весь ужас понятия «никогда». В тот год занималась Наташа в немецкой группе. От французской решительно отказалась, заявив, что по-французски разговаривать ей стыдно. И по-немецки не решалась разговаривать она вне группы. Но когда перебирались с Невского на Литейный и немка на несколько дней взяла Наташу к себе домой — она разговаривала там свободно по-немецки к удовольствию учительницы. Забыла она к школьным годам язык этот начисто. Как раз в те дни, когда Наташе исполнилось пять лет, произошло событие и в нашей жизни — мы переехали в надстройку. И вдруг, как по волшебству, изменились наши дела к лучшему. Нищета в своем прежнем виде отступила. Лето тридцать четвертого года провели мы в городе, осенью ездили на съезд, о чем я уже пытался рассказать. Наташа жила все на той же даче. Мысли о «скучном» привели к тому, что она не выносила грустных или скучных, по ее определению, слов. Однажды спел я ей, глядя на яхту, бегущую по озеру: «Белеет парус одинокий». Все ей понравилось, кроме слова «одинокий». Его она запрещала петь как слишком грустное. Требовала, чтобы заменял я его словами «ма́чи мо́чи», нейтральными.

26 мая 1954 г.

Так много лет мы и пели: «Белеет парус ма́чи мо́чи». Теперь поет Наташа эту песню Андрюшке, но полностью. Его печальные слова и грустные слова, то есть концы, хотел я сказать, не задевают... Разница между Наташей одного года и двух была огромна, но пяти или шести — незначительна. За два последних лета в Разливе окончательную форму приняла песенка о Травушке-муравушке. По Наташиной просьбе добавил я следующие события в историю с башмачками. Жучок ей выпилил обувь уж больно тяжелую. Позвали мышку обточить и облегчить башмачки. Когда уже заканчивала она это дело, появился охотник. Он подумал, что мышка кусает девочку, и хотел ее застрелить. Но Травушка объяснила охотнику, как обстоит дело, и он попросил у мышки прощения и угостил ее салом. И только после всех этих приключений прибегала Травушка домой, и папа укладывал ее спать и пел ей песенку: «Уходи скорей, мороз, уходи в свои леса». За это время без малейшего участия с моей стороны — за 34 и 35 год разработала Наташа со многими подробностями окончание «Сказки о мертвой царевне и семи богатырях». И в самом деле, пока несчастья — рассказ идет не спеша, а как все наладилось — так: «Я там был, мед, пиво пил» и все. И конец. А больше всего огорчали Наташу семь богатырей.

27 мая 1954 г.

Царевна спаслась, а семь богатырей и не знают об этом! И Наташа рассказывала: «Царевна говорит: “Еликсей (так называла Наташа Елисея), Еликсей, поедем к семи богатырям”. А он говорит: “Хорошо, поедем”. Приезжают они, а богатыри ужинают. Царевна говорит: “Поди спроси: где моя невеста?” А сама стала под окошко. Еликсей входит и спрашивает: “Где моя невеста?” Володя (Наташа дала имена всем богатырям: младшего звала Володя, а старшего — Петя) Володя шепчет: “Не говорите, не говорите!”, а Петя отвечает: “Нет, надо сказать”. И все они заплакали. А царевна входит в комнату и говорит: “Вот она я!”» В те же годы появился у Наташи сборник андерсеновских сказок. Читал я их, стараясь пропускать места религиозного характера, чтобы не вступать в объяснения. Но однажды просто с разгона прочел и запнулся. И Наташа сказала мне утешающе: «Папа, папа, я знаю. Андерсен еще при боге жил». Примерно в эти годы, а может быть, и раньше, во всяком случае, до переезда Наташиного на Литейный, подарили мы с Катюшей Наташе крошечный кофейный сервиз. Детской посуды, игрушечной, тогда почему-то не выпускали, и мы нашли в комиссионном венский сервизик: молочник, кофейник и одна-единственная чашечка. Бабушка сразу оценила сервиз и заперла его в буфет. Разрешала играть только в своем присутствии. Маленькая столовая в старой Наташиной квартирке во втором дворе дома 74 по Невскому. Наташа берет со стола чашечку — я разрешил ей — и медленно, на цыпочках, сверхъестественно осторожно, подняв плечи, идет ко мне. И как раз от избытка осторожности роняет ее на пол. Звон, вопль. Чашечка разбивается пополам. Наташа рыдает у меня на плече: «Бабушка заругает!» Но, услышав, что бабушка вовсе не ругает, а успокаивает ее, Наташа разражается еще более горькими рыданиями. «Теперь тебе чашечку жалко?» И Наташа в подтверждение несколько раз кивает головой, продолжая заливаться слезами. К даче в Разливе она привязалась. Когда мы приехали после одного из этих последних лет в Разливе домой, Наташа вдруг расплакалась в кухне: «Где мое крылечко? Где мой песочек? Где мое озеро?»

28 мая 1954 г.

Лето 1934 и 1935 годов, в той части, что связаны с поездкой в Разлив, слились у меня в одно. Наташа занимала прежнее место в моей жизни. А может быть, и большее. Разговоры делались наши все сложнее. Наташа увлекалась рисованием и говорила, что рисовать так же интересно, как слушать, когда читают. Однажды мы поехали кататься на лодке. Не в сторону Сестрорецка, а к Тарховке. Шли камышами, и берег, и само озеро исчезли, потом выбрались на простор и увидели крутой песчаный берег, а на нем отдыхающие и белые пятна их одеж. И долго, целый год, вероятно, рисовала Наташа цветными карандашами камыши и лодку среди них. Лодку пустую, люди не интересовали ее. В последнее лето стали у нее падать зубы, а один все не хотел, и мы пошли к знакомому врачу. Но Наташа подняла такой плач, что зуб не выдернули, а новый вырос совсем не на место, поперек. Только рентгеном его и обнаружили года три назад. И лето тридцать пятого пришло к концу скорее предыдущих — в августе уехал я в Грузию с Германом, Левой Левиным, Штейном, Горевым, Саяновым. Все помню, все путешествие, но нет еще умения, а, следовательно, и возможности рассказать его так, как оно этого заслуживает. Продукты Наташе возила наша домработница Тоня. Наташа очень радовалась ей и тайно признавалась, что очень без меня скучает. Вероятно, именно в это лето встретил я на широкой, песчаной улице, идущей к вокзалу, Мусю Малаховскую со своим сынишкой на руках. Она была необыкновенно красива, и прелестен был мальчик, и по дороге, шагая по песку, я был как бы приподнят, возвышен, будто королева со мной милостиво поговорила. Я никогда не был влюблен в нее, но любовался ею суеверно, почтительно. Впрочем, и тут я еще нем, говорить не научился. Впрочем, не обо мне идет речь. В 1935–1936 году зима шла беспокойная, шумная, вся связанная с Домом писателя почему-то. Гане почему-то надоел Разлив, она собиралась все куда-то в другое место и в результате не сняла дачу. А мы сняли комнату в Лисьем Носу. И уступили Наташе. Двухэтажная дача, оштукатуренная, желтая, возвышалась за зеленой хвойной изгородью.

29 мая 1954 г.

Три двухэтажные дачи в Лисьем Носу, вправо от полотна, в зеленой изгороди, были немножко потрепаны, средняя находилась в полном порядке. Там и сняли мы комнату. Третья — белая, окруженная густой изгородью из подобранных одна к одной стройных елочек, тесно-тесно, со смирно опущенными ветками — нравилась мне больше всех. Проезжая Сестрорецк, я всегда смотрел в правое окошко на эти три дачи, и все думал, кто там живет. А жили там дачники. И в средней хотели поселиться мы, рядом с Германами — внизу. А верхнюю комнату с балконами заняли Жуковы с дочкой Татой. Кончилось дело, как я уже сказал, тем, что мы там не поселились. Герман тоже бывал там наездами, а жили внизу Людмила Владимировна с Мишей, тогда двухлетним, и с подругой своей, которую мрачно называл Герман Машкой. Машка всем видом своим показывала, что осуждает Юру за то, что он появляется в Лисьем Носу так редко, со столь независимым видом, на собственной машине, в желтых автомобильных перчатках, таинственно счастливый. Но, осуждая, Машка привезла на дачу уйму своих родственников. Жуковы почти не бывали на даче. Во всяком случае, я не встречал их. Или встречал очень редко. Татка жила с какой-то воспитательницей могучего сложения и строгого обращения. И, наконец, в маленькой, нет, впрочем, не слишком маленькой комнатке внизу, рядом с многочисленными германовскими иждивенцами жили бабушка и Наташа. Шесть лет — возраст переломный. Да нет, Наташе исполнилось уже семь. Впервые в кротчайшем ее характере появилось нечто новое. Она обиделась, когда хозяйские девочки собрали больше черники, чем она, и опрокинула мрачно свое ведерко и пошла домой. Однажды, приехав, застал я Наташу в полном горе: она побила хозяйских девочек, и они отказались с ней играть. И я, после соответствующих объяснений, пошел к хозяйке и склонил девочек к миру. Вскоре узнал я, что плясала она перед ними и пела: «А мой папа-то писатель, а ваш папа не писатель». И тут поговорил я с ней так строго и серьезно, что больше никогда в жизни она это не вспоминала. Не хвастала. И вообще вдруг смягчилась опять ее душа.

30 мая 1954 г.

Побывала у нее мама моя. С папой моим познакомилась Наташа раньше, во время очередной загадочной вспышки температуры он был позван в дом и пришел лечить внучку. До этого и мама, и он в дом не допускались, и однажды я вышел с Наташей в Разливе к поезду, где они ехали, чтобы они хоть взглянули на нее. И когда поезд уже тронулся, папа стал кивать Наташе, со свойственной ему мужественной и достойной повадкой, решительно и мужественно разбивая всю конспирацию. Так и вижу его полуседую, красивую, решительную голову. Сегодня я косноязычен, но делать нечего. Продолжаю. Итак, мама побывала у Наташи и произвела на нее сильное впечатление, убедив Наташу, что умеет колдовать. И стала таинственно вертеть головой, а Наташа, как загипнотизированная, за ней. И мама весело засмеялась, и они остались довольны друг другом, хотя мама дразнила Наташу по непобедимой шелковской привычке. Вот приезжаю я на дачу. Иду по железнодорожному полотну. Наташа встречает меня, вышла на станцию с Людмилой Владимировной, Андрюшей — племянником Людмилы Владимировны. Миша — маленький, хрупкий, в чепчике — у него болело вечно в то лето ухо — у мамы на руках. Он глядит на меня внимательно и внезапно — по выражению лица нельзя было никогда угадать — спрашивает: «Ты по шпалам пришел?» Мы медленно идем к даче, обмениваясь новостями. Все благополучно, к счастью, только Машкина мама болела. На даче застаю я Цимбала, приехавшего навестить племянницу. И в первый раз за все лето идем мы гулять не в лес — к морю. По длиннейшей, ухабистой площади, просеке, хотел я сказать, или дамбе между болотистыми лесными зарослями выходим мы к невеселому берегу и вспоминаем, что где-то здесь при царе казнили. Жарко. Пыль. Уйма народа — сегодня воскресенье. На обратном пути пьем мы квас в киоске. Нет, клюквенный морс. Татка Жукова смотрит на кружку с жадностью. Я отплевываюсь с отвращением, говорю, что мы пьем лекарство. Наташа спит днем, потому что худенькая, и я пою ей «Травушку-муравушку». К середине дня полна дача гостей. Приехал Юра[91].

31 мая 1954 г.

Он привез Юзика Гринберга, которого Наташа упорно называет Музыка, — толстого, старательного, даже как бы виновато добродушного, коротенького, лишенного шеи, живого до суетливости, и Леву Левина, худого, длинного, старательного, даже как бы вызывающе степенного. С Юзиком его жена Лара, черненькая, хорошенькая Лара, не то застенчиво, не то таинственно улыбающаяся. Лева Левин не женат. Юра везет детей кататься. Потом возвращается, и на дачных дорожках, среди высокой травы, за высокой изгородью, за живой зеленой изгородью сегодня многолюдно и весело. Только черная Машка зловеще помалкивает, всем видом своим противоречит, что кончится это худо. И в самом деле, Юра скоро, слишком скоро уезжает и увозит гостей. Провожая меня, Наташа спрашивает робко — будет ли у меня автомобиль. Я холодно отвечаю, что нет. И непривычный тон действует на ее душу просто оглушительно. Она смущается, теряется, угадывает, что это имеет какое-то отношение к ее песенке: «А мой папа-то — писатель», и больше никогда в жизни не пришлось нам разговаривать на эту тему. В августе переехали мы с Катюшей в Александровку, получили комнату в литфондовской даче. Жили там Штейны, и я, зная холодного, нет, ледяного, вечно острящего, но беспощадного, рассеянного, но свирепого Шуру, удивился тому, как хороша его семья. Особенно терпеливая, улыбающаяся мать и брат математик, совсем чистый человек. Его племянник Женя, годом моложе Наташи, бегал за нашим котом по саду и разговаривал с ним на «вы» — так хорошо был воспитан. Он кричал коту: «Веня, куда вы, это я, Женя». Он очень дружил с нами. Когда его спросили: «Кто красивее — твоя мама или Екатерина Ивановна», он подумал и заплакал. На даче ближе к озеру, куда через год с небольшим перебрался Юра Герман с Таней Коварской, подтвердив Машкины мрачные предчувствия, тихо и мирно жили Слонимские. Сережа — нежнейший, огромноглазый и молчаливый, тихо играл в саду. Только Дуся иногда плакала там и шумела, полная вечной неисцелимой тревоги. Мы ходили к Слонимским узенькой улочкой.

1 июня 1954 г.

Эта узенькая, опрятная улочка пряталась среди других, надо было внимательно глядеть, чтобы не пропустить нужный поворот. Посреди пути в маленьком опрятном садике белела чистенькая маленькая дачка П. П. Сойкина — издателя столь в свое время обожаемого мною журнала «Природа и люди». Фамилия его красовалась на дощечке, хотя его не было в живых. Дачей владел, как говорили, его племянник. Мы шли, говорили о том, как хорошо было бы нам завести дачу где-нибудь в пригороде. И разговор казался игрушечным, как улочка, и дачки, и садики, вроде таких, что устраивают дети, втыкая веточки в песочек. Все было тихо и мирно, и мы и не подозревали, как ужасно будет следующее наше пребывание в Александровке, в зимнем литфондовском домике, да нет, не домике, двухэтажном домище. Впрочем, рассказывать об этом времени не стану никогда. И никогда не привыкну к несчастьям тех дней. Боюсь так писать. Не примирился я с ними и сегодня еще — так будет осторожнее. Любовные горести поэтичны до известного предела. Они стали выносимее в апреле-мае. И начались другие, не менее, если не такие же, тяжелые. И довольно об этом. Мы прожили в Александровке весь август. К Наташе ездил я часто, но к морю гулять с нею мы больше не ходили ни разу. Бродили по лесу, а больше всего любил я выйти с нею на поле, мимо третьей белой дачи. Здесь было сухо, как в степи. Мы брели, не спеша, до маленькой березовой, нет, сосновой рощицы. Две-три березы стояли в сторонке, и эти прогулки вспоминаются послушно и всегда одинаково, как знакомая музыка. Писал я в это время «Красную Шапочку». Точнее, кончил уже, читал соседям по даче в Александровке. В октябре уехали мы в Сухум, хотя Катя болела так тяжело, каждый месяц не меньше недели, все под морфием. И все же поездка выдалась на редкость счастливая, словно судьба хотела приласкать перед бедами. От Сочи ехали мы на такси, это само по себе уже было чудом. Вот здесь и дорога, и леса, и горы не казались игрушечными. И, как я понимаю теперь, переживал я дорогу не как дегустатор, а как пьяница.

2 июня 1954 г.

Жизнь в Сухуме была очень ясной и сильной, внимание не засыпало, и душа не болела. Часто шли дожди, но небо покрыто было рваными, быстро несущимися облаками. Сидишь на балконе нашей дачи в Александровском ущелье, дождь льет, но не по-осеннему, а по-летнему, облака мчатся над горами, и кажется, что дождь вот-вот пройдет. Да так оно и бывало часто. На крутой горе против нас, заросшей деревьями от подножья до вершины, где краснеют черепицы какой-то закрытой санатории, — ни единого желтого листика. На берегу бывало прохладно, но чаще жарко, по-летнему. Город невысокий, белый, где южная неряшливость спрятана была пышной зеленью. Как всегда в такие летние путешествия, большую роль в нашей жизни играла почта. То денег ждешь до востребования, то писем. Девица за полукруглым окошечком перебирает пачку писем, и, когда посмотрит половину, перестаешь верить, что есть среди них что-нибудь на твою долю. Впрочем, в то лето все шло гладко, и даже деньги пришли в положенное время. Но огорчали и беспокоили меня письма от Гани. Она и Бабочкины решили отправить Наташу в детскую санаторию в Детском Селе. Зачем? Наташа и без санатории была совершенно здорова. Тем не менее так они и поступили. Перед отъездом пошли мы на рынок, нет, на базар, а это совсем не одно и то же. Южный, сухумский базар широко раскинулся сразу за почтой. В мясном ряду грудами высились перепелки. И похаживали абхазцы с охотничьими соколами. В чувячном ряду сделали мне белые — не то сандалии, не то чувяки с узорными прорезями. Возле фруктового ряда сделали нам ящик, похожий на тот, с которым ходят на эскизы художники, столь же узкий, но раз в пять больший. В нем повезли мы Наташе мандарины. План поставок государству еще не был выполнен, и, строго говоря, вывозить мандарины не разрешалось. Но базар не был строг во всем, что касалось табака или фруктов. Еще зеленые, плотно легли они в наш странный плоский ящик, и в конце октября мы повезли их.

3 июня 1954 г.

Ехали, нет, плыли, нет, шли на теплоходе «Грузия». Житков так сердился, когда говорили: «плыли на пароходе», что я теперь путаюсь. «Шли» тоже говорить несвойственно. Было на теплоходе так удобно и вместе беспокойно, что, если говорить откровенно, я не чувствовал себя счастливым. Именно сама каюта «люкс» с гостиной, спальней и ванной не усваивалась. Была вне привычной нашей жизни. В Туапсе мы были, видимо, ночью, не помню я почему-то его. Новороссийск показался незнакомым и почему-то навел тоску. Печально было и в Севастополе. Печальнее всего. Мы вышли купить ремни для нашего нескладного мандаринного чемодана, и в городе погас свет. И здесь в начале ноября стояло еще летнее тепло, вдоль улиц тянулись строем деревья совсем зеленые, но сумерки уже спустились по-осеннему. И вдруг погас свет. Мальчишки кричали и свистели во мгле, кто-то играл на гармонике, стоял обычный южный вечерний утренний (слово «утренний» написано нечаянно, вместо слова «шум»). В магазинах замигали свечи. Тревожно стало на душе, печально и тревожно, сколько я ни успокаивал свою душу. На море было светлее, и к западу море дышало такими цветами, что сосед мой сказал: «Работает божья мельница». Весь теплоход, все пассажиры притихли, столпились у борта, глядели на в самом деле будто вращающиеся краски. Сияющие и мерцающие. Когда увидели мы с моря Одессу, постепенно выступающую из тумана, Катюша чуть не заплакала. Несколько дней прожили мы в гостинице «Красная», и все шло по-одесски лихо и празднично, но в день отъезда Катюша заболела, и в поезде, и в Ленинграде было ей так плохо, что она решилась на операцию. А Наташа все еще была в Детском Селе. И вдруг позвонили оттуда, что и она, и Наташа Бабочкина заболели ветряной оспой. Я взял одеяло и на литфондовской машине вечером отправился забирать дочку домой. Долго блуждали по Детскому Селу. Изгороди, два столба от каких-то ворот и, наконец, еще светящиеся окна здравницы.

4 июня 1954 г.

Там дежурная докторша сообщила, что Бабочкины и Ганя решили не везти Наташу, обеих Наташ, оставить их в изоляторе санатории до выздоровления. Я пошел по темному двору среди низеньких длинных одноэтажных корпусов с освещенными окнами. И увидел деревянную избушку и тотчас же по давно выработанной системе подавил тревогу, даже испуг — вот это и был изолятор. Заранее дав согласие оставить дочку, не мог я снова идти и требовать, чтобы ее отпустили. Нет, мне проще было уверить себя, что ничего особенно унылого в изоляторе нет. А когда увидел я за стеклами широкого окна подчеркнуто, нарочито мужественную Наташу, окруженную веселыми девочками, и услышал, как уговаривает она меня не беспокоиться и уверяет, что здесь ей отлично. Был я у нее еще дважды до ее выздоровления. Сыпь на лице ее исчезла. Каждый раз, как я появлялся, и она, и все девочки в изоляторе весело прыгали за окном и уверяли, что им отлично живется. И вот пришел день, когда мы приехали за Наташей. Воспитательница, нет, скорее, заведующая отделением, потому что она была врачом, дала мне Наташину характеристику, где говорилось, что она девочка творческая, придумывает сама новые игры и так далее. И докторша добавила, улыбаясь: «Очень славная девочка. Только одно у нее свойство: начинает плакать разом, без малейшей подготовки. Стоим с ней, разговариваем, вдруг — раз! Рыдает горько. Что такое? Увидела, что на ужин подают колбасу, которую она не любит. С салом». И вот Наташа, повзрослевшая, похудевшая, бледная, вместе с Наташей Бабочкиной усаживается в машину, и мы едем по шоссе в Ленинград. И девочки наперерыв рассказывают об изоляторе, и мы приходим в ужас. Больных девочек в сущности передоверили санитаркам, которые кричали на них, особенно одна. И они взбунтовались. Обидчица забыла принести диетический ужин девочке, больной колитом, и с той случилось несчастье ночью. И нянька стала кричать и чуть не ударила девочку. И вот тут весь изолятор восстал, и девочки пригрозили, что заявят врачу. Что больную колитом накормили винегретом. И нянька испугалась и попросила прощения.

5 июня 1954 г.

Я слушал, и ужасался, и поражался. Бунт семилетних девочек, да еще закончившийся победой! И ход, который они придумали: «Перестань обижать больную, а то...» — и так далее. И дома Наташа удивила. Она стелила кровать самостоятельно, укладывала вещи на стуле так, как научили их в здравнице. И пела множество песен, из которых больше всех нравилась мне «Идет кисынька из кухни — ее глазыньки опухли». Но все она покашливала. И температура держалась. И услышали у нее глубокий бронхит, и Гржибовский, доктор, что вел ее почти с самого рождения, вдруг определил у нее то, чего я боялся больше всего на свете, — порок сердца, появившийся вследствие ангины, перенесенной, когда была она в здравнице. А тут Кате сделали операцию, и я все боялся за нее. Мало сказать — боялся. Так из ясной и полной предчувствий счастья и счастья сухумской жизни я вдруг погрузился в холод и тьму. Все было плохо: не удались картины, снятые по моим сценариям, и были резко обруганы, и эта добавка не произвела на меня никакого впечатления — вот как было мне плохо. С Наташиной болезнью стало полегче. Кардиограмма не показала порока сердца. Мы поехали с Наташей в институт, где профессор, посмотрев на результаты снимка, сказал: «Нет у нее никакого порока сердца. Так и будут до восемнадцати лет то находить у нее шум этот, то нет». Поправилась Катя. И тут и разыгрались те беды, о которых не стану рассказывать. Ждать их я не мог. И примириться с ними по-настоящему не могу. А кончились они — пришли другие. В самый разгар этих бед зимой жили мы месяц в Александровке — и, как другой мир, вспоминалось прошлое лето, опрятная улочка. И довольно об этом. Когда мы вернулись с Наташей из института, где ей делали кардиограмму, она немедленно, с помощью тряпочек и веревочек, сделала кардиограмму своей кукле. Ей в те дни немедленно надо было найти выражение для пережитого. Она все рисовала или играла. Дружба наша становилась все тесней. Часто по телефону у меня, даже в самые трудные дни, не хватало духу сказать: «Я, Наташа, сегодня занят». С бессознательной патетичностью звала она: «Папа, приди!» — и я приходил. И вот дожили мы до лета 1937 года, и мы сняли дачу в Разливе.

6 июня 1954 г.

Дачи, стоящие на песке, садики, как бы в игре воткнутые все в тот же желтый песок, озерная гладь без течения и без волн, плоские берега — все было и знакомо, и ново — я был теперь дачником тут, а не приезжим. Сняли мы дачу большую. Хозяин, дорожный мастер, был тих и задумчив в трезвом виде и невыносимым пьяным. Впрочем, нас он не обижал. Более того, я его ходил уговаривать и успокаивать, и он слушался иной раз. Была у него тихая дочка лет семнадцати. Она рассказала Кате, что влюбилась в одного тюзовского актера, а тот в нее. Но актер однажды признался, что ему тридцать два года, и всю любовь ее как рукой сдуло. Единственное, что позволял себе хозяин в пьяном виде против нас, — это речи над окурками Катиных папирос, окрашенных на месте прикуса губной помадой. Он вздыхал, и качал головой, и негодовал — красить губы грех, безнравственность. У нас гостила Лида Фельдман. По утрам я делал гимнастику, а Лида повторяла все мои упражнения, желая похудеть. А две соседские маленькие девочки, мои приятельницы, каждое утро прибегавшие в гости, кричали под окном: «Вы уже кончили ломаться?» На этой даче в последний раз увидел я Николая Макаровича. Выйдя из кино, встретили мы его, и я уговорил поехать к нам на машине. Был он озабочен, но и скрытен, как всю жизнь. Все хотел что-то рассказать, да так и не рассказал. Увидел мальчика на дачном балконе и сказал с грустью: «Смотри, читает книжку и смеется!» Утром ходили мы с ним пешком в Сестрорецк, искали подсолнечное масло. Помидоры у нас были, а масло — нет. И нашли. И вечером проводил я его на вокзал, и все. Он исчез из моей жизни, мой страшный друг и враг. Папа вдруг появился однажды, бледный, утомленный. Непривычно медленно шел он по песку к нашей калитке, и я обрадовался, и он заметил это и остался доволен. С тех пор он стал приезжать к нам каждое воскресенье, обедал, отдыхал в гамаке, потом шли мы к Наташе — они сняли дачу на границе Разлива и Тарховки, потом провожал я его к поезду. Тесно, полно — воскресенье. Но вот бледный, седой, но все еще статный папа появляется у окна вагона, кричит, весело смеясь: «Сел!» Памятное лето!

7 июня 1954 г.

Памятное лето. Я писал сценарий «Айболита» для Союздетфильма. Приезжал режиссер, со всеми видовыми свойствами кинорежиссера — подчеркнуто бодрый, подчеркнуто расторопный. Вышли мы к поезду. Он увидел обратную машину, чей-то «газик», подбежал, в два слова договорился с шофером и подмигнул, чтобы я обратил внимание, какой он молодец. Высокий, с небольшой головой, вечно веселый, не имел он никаких взглядов в своем искусстве, никаких пристрастий, кроме видовых (Немоляев — вспомнил я его фамилию). Но с некоторым душевным облегчением встречал я тем не менее каждый его приезд, уж очень он дышал несокрушимой, деловой, киношной простотой. Загорелый, не по возрасту, а по легкомыслию лысеющий, он всем своим существом утверждал, что жизнь продолжается, а это было крайне необходимое напоминание в то лето. Еще писал я, точнее, переделывал для кукольного театра «Красную Шапочку». Чернил я в Сестрорецке не нашел, а купил какие-то синие таблетки, их заменяющие. С тех пор избегаю самодельных чернил. Памятное лето! Однажды налетел шторм, ураган, небывалый в наших местах. На беду приключилась эта беда в воскресенье (одну «беду», не будь условия, заключенного с самим собой, я бы вычеркнул). На озере по всему его ровному простору белели паруса яхт. И вдруг небо потемнело. Хлынул дождь. На крыльце дачи увидел я незнакомое черное, маленькое существо — это была Васютка, наша дымчатая кошка, мгновенно промокшая под дождем. Что происходило на озере, мы не видели — скрылись от ливня домой. Любовались только силой ливня, силой грозы и урагана. Очень скоро, не больше, чем через полчаса, все затихло. С озера бежали промокшие до нитки люди. И тут услышали мы, ни за что не желая этому поверить, противясь всей душой, что много яхт погибло, утонуло множество народу. (На другой день это подтвердилось.) Я с тревогой увидел вечно ровное озеро потемневшим, волны ходили по пляжу, где мы утром лежали на солнце. А на другой день совсем уже не верилось, что столько бед стряслось за несколько минут. Сегодня совсем не пишется мне. Все порчу.

8 июня 1954 г.

На другой день все было тихо, еще меньше верилось, что вчера приключилось столько внезапных бед, но где-то в самой глубине души знали мы безнадежно и трезво: страшное лето, ужасное лето. Денежные дела мои шли много лучше, чем когда-нибудь. Шли авторские за несчастные мои киносценарии[92]. Тратили мы все, что зарабатывали, но это было много. Рыбаки носили нам с озера рыбу. Принесли нам однажды судака, подобного которому не видели мы до сих пор. Больше восьми кило. Он тушей лежал на террасе. Кошки наши к нему осторожно подбирались, и вдруг он, словно акула, ударил хвостом, забился, и кошки в страхе бежали. Приезжали Германы, и мы ходили к ним в Александровку. За новую семью Юра держался крепко, заставил даже Таню бросить ВИЭМ, чтобы всегда была она тут, возле. Дела у него запутались, квартиру он потерял, разведясь, авансов набрал уйму, но жил, как всегда, азартно, и сильно, и счастливо, не глядя под ноги. Сложилось так, что мы являлись друзьями Германа ущербного. Едва расцветали его дела, искал он друзей более легких и соответствующих. Даже в это трудное лето, когда продал он машину и наступило, хоть обманчивое, ощущение расцвета и процветания, пропал он с глаз долой, так что мы даже испугались и пошли узнать, не заболел ли он. Но все оказалось благополучно — просто они уехали на дачу к киношникам, у которых был выстроен целый дачный городок в Лисьем Носу. Строился он по эскизам какого-то фабричного художника. Из материалов особенно ощущалась фанера. В архитектурном решении поражали странные полукруглые козырьки над фасадом. А больше всего походили эти дачи на огромные пивные ларьки, что, впрочем, утверждали и сами киношники. Вот в этот поселок и отправился наш Юра, когда дела его поправились. Памятны мне вечера в то лето. Ложились мы спать поздно. Очень поздно. И перед сном выходил я и бродил, бродил в тревоге по песчаной нашей улице. На душе было тревожно. Несмотря на поздний час, машины пробирались по песку, по улицам от вокзала. Утром не верилось, не все время верилось в дурное. Позавтракав, шли мы к озеру.

[91] Приехал Юра. — Герман Юрий Павлович (1910–1967), писатель.

[92] Шли авторские за несчастные мои киносценарии. — В 1935–1936 гг. Е. Шварц написал киносценарии «Разбудите Леночку», «Леночка и виноград» и «На отдыхе». Снятые по ним фильмы остро критиковались в печати.