Предчувствие счастья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

11 июня 1953 г.

Почему-то я считаю август 1927 года одним из самых счастливых после первой войны, но август 1928 был еще счастливее. Лето было дождливое. С пьесой моей первой, для ТЮЗа, «Клад», разыгралась вечная, но в то же время новая для меня история. После похвал свыше меры ее обругали и запретили первый раз.

12 июня 1953 г.

1928 год. «Ундервуд» запрещен был в первый раз еще до постановки. Как со всеми пьесами моими и в дальнейшем, ее сначала хвалили, и вдруг... Вялый, желтый, плотный педагог по фамилии, кажется, Шевляков на очередном обсуждении взял и обругал пьесу. Я почувствовал врага, едва увидев его, не врага личного, а видового — чиновника. В театре поддержали его [неразб. — Ред.]. Был Шевляков чиновником не без влияния, инструктор Наробраза или Наркомпроса, и пьеса была запрещена еще до постановки. После этого был я в гостях у Введенского, пили, шел дождь. Провожал я какую-то родственницу его, которая нравилась мне. На Марсовом поле мы сели на скамеечке. Небо очистилось. Я попытался поцеловать свою спутницу, но безуспешно. И чувство горькой обиды после речи плотного чиновника усугубилось этим отказом. Я не нравился! Впрочем, скоро все прошло. Не могу, оказывается, писать о знакомстве с Катей, которое состоялось незадолго до этого дня, 30 мая 1928 года. Она вскоре после нашего знакомства уехала в Липецк и еще не вернулась. Ей едва исполнилось двадцать пять лет. Любимое выражение ее было «мне все равно». И в самом деле, она была безразлична к себе и ничего не боялась. Худенькая, очень ласковая со мной, она все чистила зубы и ела хлородонт и спички и курила, курила все время.

13 июня 1953 г.

Она была необыкновенно хороша, и, словно в расплату, к двадцати пяти годам здоровье ее расшатали, душу едва не погубили. Она сама говорила позже, что от гибели спасла ее гордость. Я думаю, что дело заключалось еще в могучей ее женственности, в простоте и силе ее чувств. Развратить ее жизнь не могла. Вокруг нее все как бы оживало, и комната, и вещи, и цветы светились под ее материнскими руками. И при всей доброте и женственности — ни тени слабости и сладости. Она держалась правдиво. Когда я уезжал в Новый Афон, она вместе с другими друзьями провожала меня. Я уже успел забыть все огорчения, связанные с пьесой. Мне чудилось, что жизнь моя как бы звенит, туго натянута. От Москвы в мой вагон попала славная молодая девушка, только что кончившая медицинский институт. И у нее, видимо, душа звенела от радости дороги и лета, и она от всех ждала счастья. Мы болтали, стоя у окна, выбегали вместе на станциях. У мягкого вагона привык я видеть пару: его, сорокалетнего инженера, как я думал, с обычным в те времена выражением скрытой тревоги. Дела его шли хорошо, но он сам не знал, надолго ли. И ее, лет тридцати, бледную, думающую о своем, но не деловом, сосредоточенную и привлекательную. В Таганрог в те дни поезд заходил как в тупик, паровоз упирался чуть ли не в самое вокзальное здание. Ехали оттуда в обратном направлении, последний вагон делался первым. Для меня это являлось как бы окончательным подтверждением перемены северной жизни на южную, праздничную. На перроне стояли киоски рыбных промыслов. Продавались рыбцы и свежая черная икра, чуть присоленная, неслыханно дешевая. В Белореченской встретил меня папа. Ему было на три года меньше, чем мне сегодня. Стройный, седой, высокий, он улыбался, откинув голову по своей повадке.

14 июня 1953 г.

Рассеянный, не сразу понимающий, что ему говорят, и вместе с тем полный интереса ко всему, оживленный, поехал он проводить меня до Туапсе. Я знал, что он встретит меня, и захватил подарки ему и маме. Имели они, так сказать, более символический, чем материальный смысл. Привез я, кажется, бритву безопасную и флакон духов. В Туапсе, в маленьком вокзале, на крыше которого стояли украшения, похожие не то на шахматные туры, не то на перечницы, мы с папой пообедали. Он внимательно и печально оглядел молоденькую поездную мою знакомую. «Кто это?» — «Женщина-врач». «Уж скорее девочка-врач», — сказал папа задумчиво и как бы чуть-чуть завистливо. Откинув назад красивую, седую свою голову, он помолчал, и мне показалось, что я его понимаю. Впервые поехал я поездом по берегу, что до сих пор видел только с парохода. Море у самой насыпи. В Сочи уже темнело. Автобус до Сухуми надо было ждать до утра. Инженера с женой, которых я разглядывал по дороге, шофер стал уговаривать поехать на легковой: «Новенький «фиат», только что из ящика». Попутчиков, кроме меня, не оказалось. Я признался, что больше тринадцати рублей дать не могу. Инженер подумал и решился. «Фиат» застучал не громче швейной машинки и непривычно мягко понес по шоссе. Мы обогнали гагринский автобус, и девочка-врач, как мне вдруг показалось, укоризненно помахала мне рукой и взглянула на меня, и я подумал: «Да я ей, кажется, нравился!» И больше никогда в жизни мы не встретились. Едва мы выехали на прямую, низменную дорогу между кустами перед Адлером, как совсем стемнело. Город мы миновали. Ночь была темная. Селенья узнавались по одиноким огонькам да по запаху кофе из кофеен. Лучи сильные фар били прямо, деревья казались плоскими под их лучами. В Гаграх мы выпили вина, и я угостил своих спутников персиками. Инженер все думал о своих делах, а спутница его стала приветливее. Я стал засыпать.

15 июня 1953 г.

Расскажу чуть подробнее о Гаграх. Машина остановилась возле стены, похожей на крепостную. Полутемная площадь, кипарисы, кусты в цветах. Я замерз. И это я сказал, что хорошо бы выпить вина. В пустом ресторанчике подали нам бутылку красного. И я почему-то не решился предложить деньги. Как паралич напал. И уже когда время было отправляться в путь, я купил персиков, крупных, но жестких, явно недозрелых. Жена моего спутника в ресторане впервые взглянула на меня и даже как бы удивилась. И улыбнулась ласково, видимо, в темноте показался ей другим. Ночью в открытой машине сильно продувало, но я уже не замечал этого — дремал. Возможно, что задремал и шофер. Среди крутых поворотов поднимались мы в гору. Машина пошла уж слишком круто вверх, остановилась и, осторожно пятясь, вернулась на шоссе. Шофер покачал головой и виновато засмеялся, а лицо инженера стало на миг еще более недовольным. Я видел сны, и деревья, выхваченные нашими фарами из темноты, и пролеты мостов, и белые стены, и снова густые лесные заросли — и вдруг понял, что машина стоит. «Приехали» — сказал шофер. Я вышел, дверца стукнула, и «машина «фиат», только что из ящика», недовольный инженер, таинственная его жена исчезли в темноте, навсегда из моей жизни. Вокруг ни души. Возле ларьков с трудом нашел я милиционера в чувяках. Он крепко спал с карабином в руках. Я поднял этого молодца — абхазца с черными усиками, и он проводил меня в нижнюю гостиницу и достучался. Старик в белье, и не взглянув на меня, отвел мне номер, получил рубль за сутки и удалился, не оглядываясь. Утром обнаружил я, что живу на узкой полоске земли между шоссе и морем. Вся эта полоска заросла кустами и деревьями, как сплошной сад. По ту сторону шоссе вздымалась крутая гора, тоже сплошь в зелени, у вершины белели среди деревьев колокольни монастыря. И по крутой, отлично ухоженной дороге пошел я к монастырю.

16 июня 1953 г.

В Новом Афоне рядом существовали три стихии: нэповская, государственная и монастырская. Нэповская была на поверхности. Приезжие располагались в монастыре, как в гостинице. Кельи шли по рублю и выше. Пижамы, сарафаны заполнили коридоры, монастырский двор. В монастырской трапезной открылся ресторанчик. Джаз играл на эстраде у стены, фрески которой и не думали закрашивать. Святые бесстрастно смотрели в пространство поверх саксофонов и концертино. Архангелы встречали приезжих у ворот монастыря, где сидели абхазцы, торгующие фруктами. Но настоящая монастырская стихия была не в этих следах былой жизни. Монастырь еще дышал. Точнее, доживал последние дни свои, затаив дыханье. Иной раз среди абхазцев у ворот появлялся легенький, беленький, светящийся старичок. Он торговал самшитовыми ложечками, на черенке которых были вырезаны рыбки, рамочками, кольцами для салфеток. Это монахи, скрывшиеся из монастыря и спасающиеся в лесах, посылали на продажу свои изделия. Старичка не обижали, разглядывали как редкость, и он никого не трогал, сидел печально и терпеливо. Теплился. Однажды у лавки, где продавалось местное вино «Изабелла», встретил я рослого человека с густыми седеющими волосами. Когда он повернулся ко мне спиной, увидел я под шляпой косу, подколотую шпильками. Как я узнал вскоре, был это знаменитый монах-винодел, секретчик. Только в его изготовлении вино «Изабелла» не скисало. Монаха будто бы вернули из какого-то изгнания, и он согласился работать, с тем чтобы раз в неделю разрешали ему служить в маленькой монастырской церковке. Монахов показывали и среди садоводов. Монастырь в свое время славился хозяйством. Рассказывали, что монахов без специальности в Новый Афон не принимали.

17 июня 1953 г.

Приезжим показывали масличные рощи, искусственный водоем и электростанцию при нем — весь Новый Афон освещался электричеством. Впрочем, называли его так по старой памяти. В письмах надо было писать: Абхазия, селение Псырцха, Ахали Афони. Правда, доходили письма и по старому имени. Государственный дух, уже готовый вступить в бой с нэпом, чувствовался в том единственном магазинчике, где покупали мы хлеб и еду к завтраку; он был государственный или кооперативный: частник погиб от налогов. Я выбрал для отдыха Новый Афон, потому что собралось там несколько знакомых[83]: Коля Степанов с женой Лидочкой, Гофман, женатый на Соне Богданович — дочке Ангела Ивановича, — молодые литературоведы. Здесь же отдыхал Борис Михайлович Эйхенбаум с женой Раей Борисовной. Он был учителем этих молодых, и они уважали его и часто обсуждали, находя в нем лично слабости, как и подобает ученикам. Это были чистопородные литературоведы, в особенности Гофман. Взвешивая на руке только что вышедший первый, кажется, том эйхенбаумовской книжки «Лев Толстой», Гофман воскликнул с некоторым даже раздражением, что, мол, исследователь-литературовед, в сущности, не ниже, а может, и выше исследуемого писателя, чем вызвал у меня подобие ужаса. Вызвал бы и ужас, но я слишком счастлив был в те дни и уверил себя, что как-то неправильно его понял. Но все они, несомненно, любили именно свою науку, а не литературу. Я попал в среду людей, живущих интересами литературы, но явно более к ней холодных, не отравленных ею до конца, как те, что окружали меня до сих пор. Этот холод и давал им возможность теоретизировать с такой уверенностью. Но он же отнимал у них нечто. Они понимали многое, иногда же потрясали глубиной непонимания, как существа другого вида. Это относилось к Степанову меньше. А к Гофману, в их кругах считающемуся самым выдающимся, — в полной мере.

18 июня 1953 г.

У них была своя система определять литературное произведение по его законам — прекрасно. Но у меня не было уверенности, что законы открывают они верные. Или первостепенные. И еще мучил меня страх: а вдруг правы они? Тогда я никогда не стану настоящим писателем? Впрочем, слова «мучил» и «страх» слишком сильны. Иной раз мелькало у меня подобие страха. Уж слишком уверенно они разговаривали. Как ученые, уже решившие все задачи. Гофман даже негодовал на Эйхенбаума за то, что в самой той книжке, которую он столь почтительно взвешивал на ладони, Эйхенбаум позволяет себе пользоваться биографическим методом. «Это он нарочно! — сердился Гофман. — Это его каприз». Как многие верные ученики, обвиняли они учителя, что тот переменчив, по-настоящему никого из них не любит, холоден. А он, легенький, седенький, большеголовый, лысый, был необыкновенно ровен, внимателен, благожелателен. Я познакомился с ним за семь лет до встречи в Новом Афоне — он нисколько не изменился за эти годы. Но вот что удивительно: не изменился, совсем не изменился он и до наших дней. Тогда он выглядел старше своих лет, а сегодня — по возрасту. Когда видел я его на море, то всегда удивлялся несоответствию между его телом и головой. На теле, молодом, ладном, хотя и маленьком, сидела большая, седая с лысиной голова. Казалось, что голову приставили к чужому телу и линия загара на шее — след этой операции. И плавал Борис Михайлович далеко, совсем исчезал в море, как и подобает при столь крепеньком тельце. Всюду появлялся он с молчаливой, но твердой, имеющей свой нрав женой, и в браке их было здоровое начало. Она укрепляла его и в самом деле несколько безразличную душу. Она была гораздо больше воплощена и играла в жизни его и их дома огромную роль. Трудно писать о близких знакомых.

19 июня 1953 г.

Незадолго до моего приезда в Новый Афон с Гофманом случилось несчастье. Он отправился в горы и там, подойдя к краю пропасти, вдруг, к ужасу спутников, с глыбой земли пополз вниз. Выступ на обрыве задержал его. Гофману пришлось просидеть на выступе этом до утра, пока не пришли с веревками. Об этом услышал я в Ленинграде незадолго до отъезда. И Боря Бухштаб без тени рисовки, серьезно и просто сказал мне: «Это было бы непоправимое несчастье. Гофман — звезда среди нас». В Новом Афоне я был так уверенно, напряженно счастлив, так отдыхал от ленинградского недовольства и напряжения, что запомнил меньше, чем о Судаке. Тут я был окружен людьми, которые не проверяли меня непрерывно, не пропускали сквозь горнило собственной мнительности. Они принимали меня как равного, и скоро я впал в то состояние веселого безумия, что так заразительно действовало на окружающих. Я почти не оставался в одиночестве. Час после обеда и ночь проводил я в своей келье, где с монастырских времен сохранился глазок в двери.

20 июня 1953 г.

Все дни в Новом Афоне, когда я их разбираю, — не поддаются, слились в один. Вот сижу я на пляже. Софья Аньоловна бросает в меня камушки, а я отбиваю их ладонью, как теннисные мячи. И это отпечаталось в памяти со всеми подробностями освещения, времени дня. Выражение лица всех спутников. Мы идем в селение Псырцху, где спутник наш, Яша Давидович, прозванный «покойный профессор», ухитрился поссориться с хозяином дома, где мы пили молоко. На один день поехал я в Сухуми и забыл начисто, что я там видел. Но коротенький обратный путь на пароходе (туда я ехал на моторной лодке) вижу как сейчас. Море светилось. Фосфорилось. Ученики Эйхенбаума не без удивления сообщили, что он скучал без меня. «К вам он хорошо относится». К концу месяца решили мы идти до Адлера пешком. Ранним утром проводили мы Эйхенбаумов на пароход. Нет, это было ночью. На пристани ожидающие парохода еще боролись: надели брюки, но рубахи — нет, женщины без чулок. На баркасы садились компаниями. По дороге к пароходу пели достаточно стройно — спелись за лето. А мы отправились на рассвете пешком. В Гудаутах на базаре — охотничьи сокола в шапочках. Покачиваются на руке, на указательном пальце охотника. Там в ресторанчике мы обедаем. Потерял меню, которое хранил до войны. Удивительно оно тем, что написано с абхазским акцентом. Например, «суп звиоздочками». Широкое шоссе за Гудаутами. Афон, Гудауты уходят за тридевять земель. Развалины римского храма или башни. Высокие деревья. Сады. Я любуюсь чужой жизнью и все думаю, думаю, во что обратить то, что вижу. Для чего это пригодилось бы? Тут могут проходить и в самом деле римляне.

21 июня 1953 г.

Попробую сказать точно то, что вчера написал о римлянах. Я не имею дара к историческим переживаниям, но ширина дороги и высота деревьев, имевших вид как бы священный, вдруг напомнили о римлянах. Дальше увидели мы колодец с каменным сводом. Как цветные камушки, цветные лоскутки — вижу все, как сквозь сон. Могила абхазского святого? Лицо горит, я опьянен дорогой, живу и не запоминаю ничего. Ночевали мы в лесу. Коля Степанов спорил с Лидочкой — она заставила его лечь в макинтоше: «Это согревающий компресс! Я задыхаюсь!» — «Я тебе говорю — лежи!» Среди ночи стал накрапывать дождь. Абхазцы селились разбросанно: устраиваясь на ночлег, увидели мы домик на горе, и домик у шоссе, и домик глубоко в лесу. Мы выбрались к домику у шоссе. Увидели вывеску — кооператив. Легли спать на террасе. Утром в магазине послышался шум, двери раскрылись, и на террасе появился абхазец с револьвером. «Мы вас обеспокоили?» — спросил я. «А конечно!» — ответил он просто. И вот мы снова в пути. Когда ближе к вечеру переходили мы, сокращая путь, пересохшее русло какой-то большой реки, нас обстреляли. Вышло это так просто и нестрашно, что мы этому почти не поверили. Но отдаленный, как бы двойной звук винтовки и свист пули тем не менее слышали. Думаю, что нас приняли за контрабандистов. Забыл рассказать, что вечером накануне, когда уже совсем стемнело, мимо нас по шоссе промчалась бешеным ходом легковая машина. На ступеньке, припав на крыло, лежал милиционер с винтовкой. В селении у Бзыби мы попросились ночевать в аптеке.

22 июня 1953 г.

Вежливые абхазцы расспрашивали, куда мы идем. Один, рослый, в белой черкеске, расспросив, крикнул с линейки: «Эх! Хорошие люди! Если бы не дела, с вами пошел бы». Забрели мы в бедный духан, где было только вино да фасоль в стручках, тушенная в томатном соусе. Подавали ее в блюдечках. Спали мы на полу в маленькой комнатке позади аптеки. Дождь захватил нас на шоссе, когда мы крутыми поворотами шли в гору. Мы попросили приюта в домике на горе. Старая абхазка усадила нас в чисто выбеленной комнатке. И чтобы ее не обидели, показала карточку молодого человека в военной форме: «Это мой сын, в Гаграх, в ЧК большой человек». В каком-то селенье увидели мы высокую кирпичную больницу. Коля Степанов тут выпил воды из колодца, и мы стали поддразнивать его. И Гофман через некоторое время тихо сказал жене, что со Степановым следует говорить уважительнее: он серьезный, много знающий ученый. Вообще наши спутники, особенно Гофман, иногда начинали ворчать, уставая, а я проповедовал: нельзя ссориться в дороге. Высшее спортивное достижение — дойти до цели мирно. Гофман никому не позволял подходить к краю многочисленных обрывов, встречавшихся нам на пути, и сам не подходил: не мог забыть своего приключения. Но, в общем, шли мы весело, очень весело. У большого жестяного чайника нашего в первый же день на костре отвалился носик, и вода хлынула на уголья. На месте носика остались мелкие дырочки, расположенные овально. Каждую дырочку заткнули тряпочкой. Тряпочки держали воду и не прогорали — вода их пропитывала, кипяток в кружке разливали через край чайника. Мы привязались к нашему безносому уроду, и решили сохранить его на память о поездке, и забыли на последнем привале. Плоский берег в кустах. Разведен костер. Часов двенадцать дня. Я стою и чувствую плоский берег вокруг и горы на горизонте. И чувствую всех участников похода.

23 июня 1953 г.

И я, как бы перебирая вожжами, лажу со всеми, то натягивая, то отпуская. К Пыленкову, на границе Абхазии, подходили мы ночью. С вечера море казалось белым. Шоссе шло высоко по горе, и сверху на молочных и розовых к закату волнах мы увидели неожиданно близко к берегу черный пароход. (В старых переплетенных моих тетрадях, потерянных в блокаду, я однажды записал вскоре после возвращения, что помню о плоском береге, о пароходе. И много раз перечитывал, не умея дальше рассказывать о себе. Стесняясь.) Когда мы подходили к Пыленкову, то утренний плоский берег и вечерний пароход на молочном закате — все ушло не только в прошлое, а в давнее прошлое. Несколько жизней переживали мы за день. Сейчас окружил нас легкий туман, над которым стояла луна. Я не то дремал на ходу, не то слишком уж замечтался. И из тумана вдруг появлялся дуб и шелестел над головой, там, где представился мне дом. Стога сена на ровных полях оказывались там, где чудился обрыв над шоссе. Ветряная мельница выступила из темноты, а Пыленков все не показывался, пока вдруг не увидели мы с удивлением, что стоим посреди улицы. Ночевать мы устроились в греческой школе. Учитель жаловался нашим филологам, что преподает язык по новой орфографии, которая только у нас и введена, и нет греческих книг, напечатанных по-новому. Утром шли мы почему-то особенно бодро — втянулись, видимо, в поход. Видели змею на дне овражка. Путь мы сокращали, сворачивая на полотно, шагая по насыпям без рельс — тут строилась железная дорога на Гагры и Сухуми, но война [19]14 года оборвала постройку. Путь успели довести только до Адлера. Через дельту обмелевшей за лето Мзымты перебирались мы с камешка на камешек и вброд от одного островка, поросшего кустами, до другого. И в самую жару пришли в Адлер.

25 июня 1953 г.

Когда подходили мы к Адлеру, то мечтали, что купим арбуз, разрежем пополам и положим на солнце. Кто-то вычитал, что арбуз станет от этого ледяным — с такой быстротой выделяется из него влага. Так мы и сделали, но арбуз только согрелся. В город Адлер мы не попали. Я так ни разу и не видел его улиц с [19]15 года. Мы вышли прямо на железнодорожную станцию. Странно мне было видеть рельсы в знакомой поросшей кустами долине. И у поезда выражение оказалось домашнее, неиндустриальное, когда, не спеша, подходил он к Адлеру, чуть покачиваясь на плохо сбалансированном пути между кустами среди тополей. Мы взяли билеты до Туапсе. Из окна вагона путь казался незнакомым. Множество остановок, поезд считался дачным. Среди них «Ермоловские участки» перед Сочи. Я выглянул и не узнал мест, где мы жили в 1910 году. Не узнал и Сочи. Все знакомое скрывалось там, в глубине за полосой отчуждения. В дороге убедился я, что Гофман действительно талантлив. Он изложил мне последние лингвистические теории так изящно и ясно, что я при органическом недоверии своем к этому виду знаний все понял. В Туапсе мы сняли номер в гостинице — один на всех. Выйдя утром, я ужаснулся — город изменился, как в страшном сне меняется твоя комната. Зелень исчезла — не до того! Пересох ручеек в овраге, перерезающем главную улицу. Кусты ажины, покрывавшие его склоны, вымерли. На дне кости, жестянки, запах падали тянулся оттуда, и я почувствовал — юг ядовит. На каждом шагу — лавчонки, парикмахерские с бумажными лентами вместо двери, с надписями: «Электрические вентиляторы для клиентов». Великолепное объявление: «Квас-Америкен наилучшего качества. Улица Ленина, 46». На углах пивные киоски в виде пивных бутылок с фанерной пеной. Но страшнее всего поразил берег. Его не было. Старый берег исчез, создавали новый из грязи. Землесосные машины высасывали ее со дна и выблевывали на сушу.

26 июня 1953 г.

Старые знакомые камни, в человеческий рост, откуда ловили мы бычков, стояли уже по самую макушку в новой, едва затвердевшей земле. От бывшей набережной к землечерпалкам проложили мостки. Черно-серый новый берег тянулся уже метров на сорок. У грязевого потока, бьющего из трубы, копошились местные жители: с илом часто выбрасывало и рыб. Мы с трудом нашли место, где можно было искупаться, — на территории старого порта. Именно тут в детстве в похожих на бурьян водорослях ловили мы рачков для наживки. Билеты заказали мы носильщику. Вечером пришли на вокзал. Не доходя до скверика перед ним, увидел я вдруг знакомую, по-новому освещенную фигуру. Осветил ее опыт, накопленный мной с тех пор, как мы расстались. Единственный из учителей моих, которого я ненавидел, учитель рисования Юлиан Казимирович Вышемирский двигался навстречу мне, пополневший, отяжелевший, но еще в полной силе. Польскую надменность угадал я в хохолке над узким высоким лбом, в привычке держать голову. Увидев его, я обрадовался. Даже этот майкопец, оказывается, был мне дорог. Я подошел и спросил, узнает ли он меня. Еще более надменно вздернул он голову и ответил отрицательно. Я назвался, и он сменил гнев на милость и поговорил со мною благосклонно. И я простился с ним, довольный встречей. Все было славно, но вдруг у кассы разыгралась трагедия. Носильщик наш стоял в очереди вторым. Но перед самым открытием кассы появился разбитной старичок, курортный агент, и забрал все билеты. И мы не уехали. В тоске вышел я к скорому поезду. Знакомые ленинградцы, едущие из Сочи, казались мне такими удачниками, что я смутно надеялся — не поделятся ли с нами своим счастьем, не устроят ли и нас в скорый. Но ничего не вышло. Оставшиеся человек двадцать, в основном студенты, сложили вещи вместе и решили спать по очереди, установив дежурство. Билетная тревога овладела мной.

[83] ...собралось там несколько знакомых... — Степанов Николай Леонидович (1902–1972), литературовед. Гофман Виктор Абрамович (1899–1942), литературовед. Эйхенбаум Борис Михайлович (1886–1959), литературовед.