— Макинли, я…
Я прижимаюсь лбом к его лбу.
— Со мной всё будет хорошо. Всё будет хорошо.
Он стонет, не отрывая от меня взгляда. В этом звуке — всё. Грубая, ничем не прикрытая боль, вырвавшаяся наружу одним сдавленным выдохом. Его дыхание сбито, прерывисто. Он весь на взводе. Я провожу дрожащими пальцами по его щеке и втягиваю воздух, сдерживая слёзы. Видеть его таким — собирает меня. Я подавляю своих внутренних демонов, пока они не утащили его за собой.
Ни за что.
Я не позволю им дотронуться до него.
— Дыши, Макинли, — шепчу.
Он вдыхает полной грудью, и лицо немного смягчается. Я не позволяю его взгляду оторваться от моего — ладони всё ещё лежат на его щеках. Я вглядываюсь в него, всматриваюсь в самого сильного, самого смелого человека, которого когда-либо знала. И то, как моя боль разрывает его?
Вот что такое настоящая любовь.
Когда делишь всё. И хорошее, и плохое. И радость, и боль.
— Грейс… — Он вдыхает резко. — Прости.
— Тебе не за что извиняться.
Я прижимаюсь к его губам лёгким поцелуем. Он наклоняет голову, впуская меня ближе. Мои руки скользят по его шее вниз, возвращая мне опору. Я поднимаю на него взгляд. Один палец — и я веду им вдоль его нижней губы. Дыхание у него выравнивается, но только до того момента, пока я не дотрагиваюсь снова.
Я становлюсь на колени, обнимая его бёдрами.
— Никогда не извиняйся за то, что любишь меня так сильно, Макинли.
Его лицо слегка дрогнуло, и он тут же снова собрался.
— Видеть, как ты страдаешь, — это будто всё внутри меня разрывают на части. Хуже, чем всё, что я когда-либо чувствовал, — произносит он хрипло, почти шёпотом.
Я никогда в жизни не любила так, как люблю этого мужчину сейчас. Это чувство между нами такое сильное, такое прекрасное, что даже больно.
Мы любим и нам больно.
Мы ссоримся и нам больно.
Мы дышим и всё равно больно.
Это мучение — почти неземное, такое, что выпадает немногим. Та боль, которая напоминает: ты жив. Утешение в том, что для кого-то ты — самый важный человек на свете. Сладкая, сладкая агония.
Я веду кончиками пальцев по его скуле, по губам, по носу, затем по лбу. Он закрывает глаза. Его дыхание выравнивается, и я чуть сдвигаюсь на его коленях — моё измученное тело словно тает под его прикосновением, внизу разливается жар. Все эмоции сходятся в одной точке, притягивая меня к нему. Его ладони обхватывают мои бёдра. Я ловлю его взгляд, он внимательно изучает моё лицо, а затем опускается к губам.
— Ужин подождёт, — хрипит он.
Я мягко усмехаюсь.
— Да, подождёт.
Он врывается в мои губы, не давая шанса на паузу. Я раскрываюсь для него сразу. Я — его. Он — мой.
И с тем грузом, что мы оба несем за плечами, эти слова значат куда больше. Всё, что мы преодолели. Всё, что исцелили в друг друге.
Его рука скользит под мой рубашку, большие пальцы быстро проходят по рёбрам и находят мои пульсирующие от чувств соски. Я обвиваю его шею руками, прижимаюсь ближе. Как бы ни была глубока наша близость, с Маком мне всегда кажется мало.
Я тяну его рубашку вверх, с его спины, потому что хочу больше. Потому что мне нужно любить его. Эта непреодолимая жажда — подарить ему то же разрушительное, потрясающее блаженство, что он дарит мне — сжигает изнутри.