– Решён, – спокойно сказал Гордеев. – На уровне совета. Это стратегическое решение.
Вот и всё. Диагноз поставлен. Возражения приняты к сведению и отклонены.
Артём медленно сел обратно. Он почувствовал усталость – не физическую, а ту, что накапливается, когда тебя заставляют участвовать в спектакле, от которого зависит слишком многое.
– Тогда зачем я здесь? – спросил он.
Гордеев улыбнулся.
– Чтобы вы помогли сделать это безопасно, – сказал он. – И чтобы вы были лицом проекта. Нам нужен ваш авторитет.
Артём коротко выдохнул. Он посмотрел на стол, на свои руки, лежащие на тёмной поверхности. Они были спокойны. Они всегда были спокойны. Он вспомнил, как Вера смотрела на них в холле – как на что-то опасное.
– Я не буду лицом, – сказал он. – Я буду контролировать медицинскую часть. Всё.
– Вы будете присутствовать на открытии, – сказал Гордеев. – И на нескольких встречах с прессой. Это не обсуждается.
– Обсуждается, – сказал Артём. – Но не здесь.
Он встал снова, на этот раз медленно. Движения были выверены. Он чувствовал каждую мышцу, каждое сухожилие. Контроль возвращался.
– Я дал свои аргументы, – сказал он. – Они основаны на опыте и ответственности. Если проект пойдёт дальше, я ожидаю, что мои требования будут соблюдены.
– Конечно, – кивнул Гордеев. – Мы ценим вашу принципиальность.
Принципиальность. Снова это слово.
Артём повернулся к выходу, но остановился. Не потому, что хотел что-то добавить. Потому что почувствовал на себе взгляд Веры. Он не мог уйти, не обозначив границу.
– И ещё, – сказал он, глядя прямо на неё. – Вы не имеете права использовать пациентов как материал.
– Я не использую, – ответила Вера. – Я слушаю.
– Слушать – не значит понимать, – сказал Артём.
– А оперировать – не значит спасать, – ответила она.
Это было сказано без злости. Именно поэтому это ударило сильнее всего.
Артём задержал дыхание на секунду. Сердце отозвалось тяжёлым, глубоким ударом. Он почувствовал его – слишком ясно. Это было недопустимо.
– Вы переходите границу, – сказал он тихо.
– Вы её охраняете, – ответила Вера. – Потому что если впустить – придётся чувствовать.
Он посмотрел на неё долго. В этот момент он видел не художницу, не угрозу проекту. Он видел женщину, которая почему-то знала, куда бить. И это знание было опаснее любых аргументов.
– Совещание окончено, – сказал он и вышел из комнаты.
Коридор встретил его знакомой стерильной прохладой. Он шёл быстро, не оглядываясь, чувствуя, как внутри всё ещё отзывается её голос. «Сердце – не механизм». Он ненавидел эту фразу. Потому что она была слишком близка к правде.
В лифте он наконец позволил себе опереться на стену. Закрыл глаза. Вдох. Выдох. Ритм.
Он знал одно: проект состоится. И Вера Снегирёва будет рядом – нравится ему это или нет.
И знал другое, куда более тревожное: впервые за долгое время он боялся не за пациентов.
Он боялся, что кто-то увидит в нём больше, чем он готов был вынести.