– Я не даю интервью, – сказал он.
– Вы будете присутствовать, – мягко напомнил Гордеев. – Мы уже договорились. Это часть вашей роли в клинике.
Роль. Это слово всегда резало сильнее остальных. Потому что роль – это то, что надевают поверх человека, чтобы скрыть живое.
Артём перевёл взгляд на Веру.
Она по-прежнему молчала. Не защищалась. Не нападала. Просто сидела, чуть наклонив голову, и смотрела на него так, словно видела в нём не хирурга, не «звезду клиники», не препятствие. А человека, который держит себя на швах.
Это было почти физически неприятно. Как если бы кто-то трогал рубец, о существовании которого не принято говорить.
– Скажите, – обратился Артём к ней напрямую, – вы понимаете, что здесь не галерея?
Вера медленно кивнула.
– Да, – сказала она.
И всё.
Никаких оправданий. Никаких «я хочу помочь». Никаких улыбок для смягчения. Простое «да» прозвучало странно – как согласие с диагнозом, который всё равно не отменит решения.
Артём почувствовал, как у него сжалась челюсть.
– Тогда почему вы соглашаетесь? – спросил он.
Вера чуть приподняла подбородок.
– Потому что я видела этот холл, – сказала она. – И видела лица.
Она произнесла «лица» так, будто это было главное слово в мире. Как будто в этих застёгнутых лицах была не только тревога, но и что-то, чего он сам не позволял себе замечать.
– И? – спросил Артём.
Вера посмотрела ему прямо в глаза.
– И там слишком мало воздуха, – сказала она тихо. – Слишком мало паузы.
Артём хотел возразить. Хотел сказать ей про протоколы, про регламенты, про шумовые нормы и противопожарные требования. Хотел снова спрятаться за факты.
Но в этот момент он понял, что она говорит не о холле.
Она говорит о нём.
И от этого впервые на совещании он ощутил не раздражение, а опасное, непрошеное внимание к собственной груди – будто сердце на мгновение сбилось с привычного ритма, прежде чем снова вернуться в протокол.
Артём почувствовал это прежде, чем осознал.
Небольшой сбой – как микроскопическое нарушение проводимости, когда импульс проходит не по идеальному пути, а с задержкой. Он не выдал себя внешне. Не позволил рукам изменить положение, не отвёл взгляд первым. Но внутри что-то сдвинулось, и от этого стало опасно.
Он ненавидел, когда разговоры касались не сути, а его самого.
– Воздух – это вентиляция, – сказал он наконец. – И акустические панели. Мы над этим работаем.
Слова прозвучали жёстче, чем он рассчитывал. Это было плохо. Эмоции в протоколе – признак ошибки.
Гордеев тут же уловил момент. Он всегда чувствовал, когда напряжение в комнате достигало нужного уровня.
– Никто не ставит под сомнение вашу компетентность, Артём Сергеевич, – сказал он примиряюще. – Речь идёт о дополнительном уровне заботы. Мы же не враги друг другу.