Мы вернулись в хижину. Внутри у потрескивающего очага сидел Заргас, набивая свою вечную трубку какой-то очередной травой. Запах, как всегда, был терпким и дурманящим, но в этот раз ещё и удушающе-сладким.
По его сморщенному лицу было сложно что-либо прочитать, но я чувствовал, как взгляд тестя прожигает дыру в моём лбу. Айя встала перед отцом, жестикулируя и возбуждённо рассказывая о бане. Она тянула рукава своей грубой рубахи, демонстрируя посветлевшую кожу, подставляла щёку, словно ожидая похвалы. Шаман окинул её равнодушным взглядом, фыркнул и поманил дочь к себе, мол, нагнись, кое-что скажу. Он взял её руку, долго разглядывал, потом поднёс к лицу и шумно втянул воздух, словно пытаясь вынюхать что-то подозрительное.
Его взгляд встретился с моим. В нём не было ничего, кроме нескрываемой враждебности и подозрения. Он что-то проворчал себе под нос, отпустил руку дочери, недовольно дёрнул плечом и устремил тёмный немигающий взгляд прямо на меня.
«Какого хрена?» — читалось в его глазах, хотя он не произнёс ни слова.
Он медленно попыхивал трубкой, словно выжидая, когда я сам начну оправдываться. Но я молчал, и он вскоре заговорил первым:
— Омовение ещё не скоро! Война с вахрахами не закончена, мои действия… — начал он, но я не дал ему договорить.
Я резко перешёл на русский, прекрасно зная, что он не поймет ни слова.
— Да мне плевать, мудак ты старый. Можешь подавиться своим недовольством, засунуть в жопу свои травы и сидеть горевать о своём будущем, — выпалил я, глядя ему прямо в глаза.
Он нахмурился, ничего не понимая, но почувствовав перемену в моём отношении. В его выражении лица промелькнула растерянность, которую он тут же попытался скрыть под маской угрюмого презрения.
Я медленно «перевел» свою фразу на их язык, стараясь говорить спокойно и уверенно, но чуть проще, разумеется.
— Запрет был на время обряда и миссии в других деревнях. Больше ты не запрещал, — сказал я, глядя на него сверху вниз.
— Почему ты не спросил? — процедил он сквозь зубы.
— А почему это я должен спрашивать? — ответил я нагло. — Вчера духи предков послали мне сон, и я сделал так, как они велели.
Шаман злобно засопел, но промолчал. Чувствовалось, что он кипит от ярости, но сдерживается, пытаясь понять, что происходит. Айя настороженно переводила взгляд с меня на отца, словно ожидая взрыва. Воздух в хижине сгустился, словно перед грозой.
«Ну и рожа у него, как у жабы перепуганной, — подумал я, усмехнувшись про себя. — Не ожидал такого отпора, старый хрыч? А я ведь только начал. Вот погоди, скоро ты будешь просить у меня мыло, как милостыню».
На самом деле этими нахальными мыслями я только подбадривал себя. Я прекрасно осознавал, какой властью обладает шаман, и боялся последствий. Но вот свой страх ему показать я не мог, а потому мысленно ёрничал, убеждая сам себя, что справлюсь.
Он медленно поднялся со своего места, опираясь на резной посох, и приблизился ко мне, словно собираясь напасть. Но я не дрогнул. Я знал, что физически он мне не ровня.
Шаман, словно передумав, вдруг развернулся и, шаркая, вышел из хижины. Айя бросилась было за ним, но он отмахнулся, буркнув что-то неразборчивое. Она в растерянности посмотрела на меня, потом на дверь, за которой скрылся отец, и, вздохнув, осталась.
Я, получается, победил. В этой маленькой словесной перепалке, в этом немом противостоянии взглядов. Но победа эта была какая-то… хрупкая. Словно лёд под ногами. Я понимал, что шаман не простит мне этой дерзости, не забудет унижения. Он будет выжидать, плести интриги, строить козни. Он терпеливый и злопамятный, этот старый змей.
Теперь моя жизнь немного изменится. Я больше не могу быть уверенным в своей безопасности. Нужно быть осторожнее, предугадывать его шаги, не давать ему повода для нападения или обвинения. Нужно укрепить свои позиции в деревне, завоевать доверие людей, сделать так, чтобы они видели во мне союзника.
Не знаю, будет ли этот сраный пенсионер вставлять мне палки в колёса, но… я готов к борьбе. У меня есть мыло, у меня есть музыка, у меня есть Айя, которая, кажется, всё больше проникается ко мне симпатией.
А главное — у меня есть я сам: Макс из другого мира, человек, который не боится бросать вызов судьбе и идти против течения. И я докажу этому старому пердуну, что он просчитался, недооценив меня. Я превращу его жизнь в ад, но сделаю это красиво, элегантно, с улыбкой на лице. Если он не угробит меня раньше…
Страх проиграть у меня, конечно, был, но я слишком долго был рабом и не имел ни единого шанса. Сейчас, когда такой шанс у меня появился, я буду цепляться за него зубами…
Прошло две недели с тех пор, как ушли войско новобранцев и наша основная армия. Вестей не было никаких. Я спокойно занимался мыловарением, складируя куски на просушку, Айя послушно помогала, шаман же, казалось, специально избегал меня и не попадался на глаза. Подозрительная тишина, честно говоря, напрягала больше, чем открытая враждебность.
Прогуливаясь по деревне вместе с Харуном, я старался не упускать из виду ни одной детали. Харун, как всегда, молча следовал за мной, собирая золу — ценный ингредиент для моего мыла — в большой мешок. Он уже привык к этой работе и выполнял её без лишних вопросов, хотя иногда в его взгляде мелькала тень непонимания.
Местные жители, завидев нас, торопились поприветствовать, охотно улыбались и делились новостями. Я старался поддерживать разговор с каждым, внимательно слушая их рассказы о повседневных заботах, о трудностях и радостях. Мне важно было завоевать их доверие, стать своим в этой чужой и странной деревне.
Я общался, был у всех на виду, заводил новые знакомства и, так сказать, вёл себя открыто.
И вот я увидел её. Ту самую девушку, которую я застал с шаманом в лесу. Она стояла возле небольшой лачуги, чинила рыболовные сети. На вид ей было не больше пятнадцати лет, может, даже меньше. Её лицо было измазано грязью, волосы растрёпаны, а взгляд она не отрывала от работы.
Рядом с ней копошились двое маленьких детей: очевидно, её братья или сестры. Я остановился, рассматривая её, и почувствовал, как внутри меня поднимается волна гнева и жалости. Как же этот старый козёл мог так поступать с этим ребёнком?
Я кивнул Харуну, предлагая подойти ближе. Тот послушно двинулся следом, но, заметив, на кого я смотрю, заметно занервничал.