Давненько такого не было. Это, скажем честно, вообще не в его стиле. Не привык Рэм просить. Что он, что его дружок Горелов скорее переломятся, чем наступят на собственную гордость.
Пожалуйста.
Надо же.
Он просит, и со дна моей памяти поднимаются давние болезненные воспоминания.
«Все будет хорошо. Не реви, пожалуйста», – успокаивал он, когда отца увезли в больницу с приступом. Рэм просидел со мной много часов, пока мама не позвонила и не сказала, что операция прошла успешно.
«Обними, пожалуйста», – просипел он, когда мы стояли над свежей могилой сбитого машиной Цезаря. И я обняла и рассказывала все, что я помню про лучшего пса на свете.
Воспоминания. Кругом воспоминания. Почти во всех них есть Рэм.
И я уступаю. Ругаю себя, но по-другому поступить не могу.
Не говоря ни слова, сую руку с зажатыми в ней ключами в карман, давая Рэму возможность высказаться.
– Пойдем на наше место, – предлагает он, и я также молча плетусь за ним к качелям позади дома.
Я не хочу облегчать ему задачу. Обида во мне так сильна, что я, прокручивавшая в голове весь день все, что сегодня произошло, могу разреветься в любой момент. И я вовсе не уверена, что разговор, который Рэм затеял, не станет для меня фатальным.
Он и так уничтожил все. Дружбы больше нет.
Но сейчас я не могу его прогнать.
Кажется, что заныл шрам на мизинце.
Только сегодня. Я выслушаю его в последний раз.
Усевшись на деревянную сидушку покосившихся качелей и поднимаю взгляд на Рэма. Свет фонаря, бьющий ему в спину, оставляет его лицо в тени, зато мое, наверное, видно отлично.
Рэм чиркает зажигалкой, на секунду освещая пламенем родные черты.
Похоже, кто-то готовится к исповеди.
Надеюсь только, что он не станет ничего объяснять по поводу Валентинова дня. Нет никакого желания переживать это заново. Да и бессмысленно это. И он, и я, мы оба знаем, что я была права.
Впрочем, Рэм начинает издалека:
– Ты знаешь, летом я решил, что сошел с ума. Ты была такая красивая, и я думал о тебе постоянно. Ты мне даже снилась. Вряд ли стоит тебе рассказывать, что именно я себе представлял, – усмехается он, а я опускаю лицо, занавешивая его челкой, чтобы он не заметил, как я покраснела.
– Зачем ты мне рассказываешь это сейчас? – я пристально разглядываю мыски туфель. – Лето давно закончилось.
Шумная затяжка. Вишневая нотка щекочет мне ноздри.
– Лето – да. А мой бред – нет.
Почувствовав, что я ему не верю, Рэм договаривает:
– Но… Сонь, ты же меня знаешь. Это ведь не в первый раз. Сколько длятся мои увлечения, а? Месяц? Два?
– Самое долгое на моей памяти – три недели, – безжалостно поправляю его я, все еще не уверенная, что правильно понимаю, куда он клонит. – Ты решил мне напомнить, что ты бесчувственная скотина? Так я с утра еще не забыла.
– Сонь, я, может, и скотина, но далеко не бесчувственная. И пока я думал, что я тебе по барабану, я держался. А зимой… И тогда под новый год… Ты… У меня башню сорвало. Я врал себе, что ничего страшного не произойдет. Один поцелуй, и я пойму, что с тобой так же, как с другими, а значит, нужно беречь то, чего с другими нет.
Ноги в узких туфлях начинают подмерзать, но я и не думаю уходить.
То, что говорит Рэм, больно и как-то обреченно, и я, слушая его, растравляю себе душу.