Но это терпит. Я вообще терпеливый. Был, по крайней мере.
Пока я готов удовлетвориться тем, что кусать Соню буду я.
– Не смотри на меня так, – пищит Жданова, которая пять минут назад была смелая и дерзкая.
И меня тут же надирает провоцировать ее.
– Как? – вкрадчиво уточняю я. – Как будто я тебя хочу? Представляю без одежды? Словно прямо сейчас хочу тебя разложить? Ты же хотела поговорить? Давай, я расскажу, как я хочу это сделать…
– Рэм!
– Что? – подхожу к ней и опускаюсь на корточки, чтобы смотреть в лицо, которое Сонька от меня пытается отвернуть. – В чем дело, Сонь? Ты же у нас взрослая: юбки носишь короткие, в бары со всякими додиками ходишь… Ты же хотела разговоров….
Нет, вы посмотрите на нее.
Как стонать, кончать у меня в руках, дразнить сосками, она храбрая. А сейчас того и гляди пар из ушей пойдет.
– Серьезно, Сонь. Ты постоянно пытаешься меня на чем-то поймать, чтобы было в чем обвинить. Зачем ты это делаешь?
– Я тебе не верю, – помявшись, выдает она. – Ты сделал мне больно. А я… – вздыхает. – Я тоже хотела сделать тебе больно. Так будет честно. А у меня не вышло. А мне нужен реванш. Надо уравнять счет, понимаешь?
Утыкается взглядом в свои коленки.
Я накрываю их ладонями.
Как бы это стремно ни звучало, я ее действительно понимаю.
Чтобы переступить через обиду, ей нужна справедливая ничья. В Сонькиной натуре прощение не особо используемое качество. Кредит доверия обширен, но если облажался – пошел вон.
И давая мне второй шанс, она себя почти ломает.
Я осторожно подбираю слова. Так тщательно я, наверное, этого не делал никогда, даже когда нужно было сообщить Ритке, что Цезаря больше нет.
– Если я скажу, что мне было так же хреново, как и тебе, ты ответишь, что я не понимаю, что ты чувствовала, потому что я – не ты. Если скажу, что все нужно просто забыть, ты упрекнешь, что я обесцениваю твою боль.
– Точно, – кивает Соня.
Кладу голову на прохладные колени, согревающиеся от моего дыхания.
– Мне было настолько плохо без тебя, что я никогда не позволю этому повториться.
Сопит.
– Без меня плохо?
Заноза. Хочет признаний. Хотя мое еженощное торчание под ее окнами говорит обо всем и так. Но я нанес серьезную рану ее самолюбию, так что придется поступиться своим.
– Ты нужна мне.
Я чувствую, как Соня слегка прикасается к моим волосам, и в этот миг болезненно сердце сжимается от откровения – она не просто мне нужна, я без нее пропаду. Не сопьюсь, не опущусь, но без Ждановой не останется ничего святого.
– Нам не нужны эти притирки, – переваривая это осознание, хриплю я, потому что горло сдавливает спазм. – Ты знаешь обо мне все, я в курсе, какую музыку ты любишь, как ты спишь, на что у тебя аллергия. Сонь, мы уже вместе. Мы можем говорить ни о чем или молчать. Это не имеет значения.
Пальцы, перебирающие волосы на моей макушку замирают:
– Поклянись, – требует Соня. – Поклянись, что больше не предашь, не обманешь, будешь честен.
– Клянусь. Больше никаких секретов, – давлю в себе желание по-детски скрестить пальцы.