«Все, что вы скажете, моет и будет использовано против вас».
Только право хранить молчание мне не положено.
Прищурившись, разглядываю Соню, которая делает вид, что не существует ничего интереснее, чем мамин любимый заварочник из исинской глины.
Ждет моего прокола.
– Сонь, тебе не надоело? – в лоб спрашиваю я.
– Ты о чем? – приподнимает брови в наигранном недоумении.
– Я тебя знаю, как свои пять пальцев, – складываю руки на груди. – Что ты сейчас хочешь услышать? Что я со своими телками практически не разговариваю?
Кривится.
– Или, что месяц – это недостаточный срок, чтобы назвать девушку своей? Ну? К чему ты хочешь придраться?
– Месяц ты ни разу не продержался, – бурчит она в сторону.
Пожимаю плечами:
– У меня не было такой задачи.
– А теперь? – тут же впивается в меня каверзный вопрос.
Не, ну я знал, что легко со Ждановой не будет, но девчонок с пеленок, что ли учат, загонять мужиков в угол? От неожиданности я чуть на отвечаю: «А теперь задача съехаться». Тут-то я и получу вилкой в глаз. Ни за что. Просто из чувства женского противоречия.
Блядь, так и буду, походу, балансировать между «береженого бог бережет» и «сгорел сарай, гори и хата».
– София Ильинична, у меня уже ощущение, что мы с тобой в браке лет десять. Пилишь ты, как профессиональная жена… – закатываю я глаза.
– И что? Не устраивает? – голубые, почти прозрачные глаза сужаются.
– Если бы не устраивало, я бы оставил все, как есть, – хмыкаю я. Это какая очередная хрень, вбиваемая девочкам в голову, про то, что парням нравятся покладистые блаженные ромашки.
Качаю головой и открываю холодильник, чтобы посмотреть, есть ли там, что можно скормить Ждановой. А то она с голодухи, видимо, звереет. Готового, разумеется, ничего нет. Зато на верхней полке стоит тарелка, в которой недоедена ровно одна ложка картофельного пюре. И я даже знаю, кто ее оставил, чтобы не мыть посуду.
Ритка – ленивая задница. Есть же посудомойка. Нет, надо для домработницы подкинуть. По хер, что она раз в неделю приезжает. Но перед Каримовым мы хвостом вертим, как взрослые…
– Да вы, батенька, мазохист… – тянет Соня.
– Нет, – ухмыляюсь я, закрываю дверцу. – Но месть – блюдо, которое подают холодным. Ты у меня еще прикусишь язычок, Сонь.
– Ой ли!
– Сто пудов. Ты не очень многословна, когда стонешь, – приподнимаю я бровь.
Ого… Заливается краской. Медленно так. Красиво.
Елозит в кресле, поправляя задирающуюся юбку.
Да.
Будет знать, как факи мне показывать.
И как кусать.
Хотя кусаться можно, надо только показать Ждановой, куда мне приятнее всего.