— Тогда спроси его, можешь ли ты отбывать наказание в Израиле, — настоятельно посоветовал Ашурков.
Вскоре настала и Гришина очередь. Он прошел насквозь через весь административный корпус мимо напуганных и взъерошенных сотрудников. В знакомом до боли кабинете, где Тополева три месяца назад допрашивал уэсбэшник, на этом же месте сидел маленький седой мужчина предпенсионного возраста, а рядом с ним — молодой парнишка: видимо, его помощник. Вместе с Григорием в кабинет уполномоченного по правам человека попросился зайти подполковник из Тамбовского управления ФСИН. Тополев узнал его: он приходил к ним в клуб с обыском в мае. Григорий представился с порога, как положено заключенному. Омбудсмен записал данные в тетрадь.
— А мы с вами раньше не встречались? Фамилия мне ваша очень знакома… — спросил он.
— Нет, не встречались. В ИК-3 меня к вам не пустили, а фамилия просто известная: дедушка был ученым и министром тяжелого машиностроения в СССР.
— Понятно, — очень вежливо и спокойно начал общение уполномоченный. — А вы, извините, почему зашли? — обратился он к подполковнику. — У нас конфиденциальная беседа!
— Мне разрешил Григорий Викторович, — апеллировал к Тополеву фсиновец.
— Это правда? — спросил бодрый худой мужичок у Гриши.
— Да, я не возражаю против присутствия сотрудника управления при нашей беседе. Мне нечего скрывать и бояться. Я свои вопросы задам вам и в его присутствии так же, как и без него.
— Хорошо. Вы можете присесть, — обратился уполномоченный к обоим вошедшим. — Так в чем же ваш вопрос?
— Скажите, пожалуйста, вот я гражданин не только Российской Федерации, но и других государств, — Григорий решил по договоренности с начальником задать первым его вопрос, ответ на который он и сам очень хорошо знал. — Могу ли я отбывать наказание в этих странах? И что для этого нужно сделать?
Правовед закипел и заерзал. Вопрос для него оказался неудобным, но он попытался не ударить в грязь лицом и не подавать вида, что не очень информирован по данному вопросу. И начал рассказывать о межгосударственных отношениях и договорах, о соблюдении прав человека в других странах и закончил словами «Да, можете!». Грише стало его жаль в преддверии второго вопроса, и он не стал вдаваться в полемику, что в первую очередь он гражданин России и, значит, отбывать наказание может только на территории РФ.
— И второй вопрос, — быстро продолжил Тополев, слегка покосившись в сторону подполковника и подумав про себя, как он там, готов ли к следующей теме: — в третьей колонии я и еще один гражданин Израиля совместно с отбывающими там наказание евреями написали заявление о создании синагоги. Эту идею подхватили сотрудники администрации ИК-3 и выделили нам комнату в клубе, где, согласно утвержденному списку, в шаббат разрешили встречаться и читать Тору, а также совершать религиозные обряды. И вот в первую же нашу встречу в колонию приехал Балакшин Дмитрий Сергеевич с проверкой и пришел к нам на обряд. На столе стояла кастрюля с хлебом, яйцами и курицей — едой, которую освятил избранный нами раввин Иосиф Кикозашвили. Балакшин, как оказалось, не был в курсе, по какому поводу мы там встречаемся, сфотографировал всех и выгнал вон из молельной комнаты. После этого я единственный, кто получил взыскание за употребление пищи в неположенном месте, и нам запретили синагогу. Теперь вопросы. Почему взыскание получил только я, несмотря на статью Уголовно-исполнительного кодекса, что все осужденные должны быть равноправны? Почему нас разогнали и запретили синагогу в принципе? И что надо делать осужденному, чтобы открыть молельную комнату другой религиозной конфессии, кроме православной?
Подполковник тут же начал защищать своих и объяснять, что взыскание наложено верно, что прокуратура уже во всем разобралась, а этот вопрос больше не подлежит обсуждению. И что нечего было есть в неположенном месте.
— Вы хотите, чтобы взыскания получили и остальные участники вашей встречи, или что? — спросил омбудсмен Гришу.
— Я хочу, чтобы соблюдались мои права и хочу справедливого к себе отношения, — спокойно ответил Тополев и уставился на управского.
Подполковник, стараясь не смотреть на Григория, попытался перевести разговор в плоскость разбирательства, что надо делать осужденным, чтобы открыть религиозную комнату в колонии. За это сразу же зацепился уполномоченный и начал объяснять, что нужно написать заявление на имя начальника колонии, объяснить, какие именно обряды будут проходить, а если будет отказ, то вызывать его с общественно-наблюдательной комиссией. Они приедут и разберутся, обоснованно отказали или нет.
Тополев поблагодарил присутствующих за исчерпывающие ответы и удалился.
— Показуха во всем, даже в правах человека! — сказал он Диме Оглы, выйдя с вахты на улицу.
Завхоз медсанчасти, как только закончил ремонт вверенного ему здания за свои кровные, тут же ушел по УДО. Разговор Гриши с Ушастым по поводу оплаты семидесяти тысяч за поддержку лагеря во время комиссии и в суде закончился отказом Тополева платить и угрозой Миши, что тот сильно пожалеет об этом — и очень скоро. Виталик Яркин — второй нарядчик — по секрету рассказал Грише, что Ушастый сам находится в разработке у ментов по вымогательству на зоне и очень скоро может покинуть этот лагерь. Что с него так же вымогали деньги, но он не дал.
Тополев решил попасть на прием к начальнику колонии Ашуркову, чтобы получить от него добро на отправку закрытого письма с ходатайством о замене неотбытой части наказания более мягким видом по статье 80 УК РФ, и подал соответствующее заявление через дежурного на вахте. Через два дня по совету Димы Оглы, чтобы не подставлять Карпика, Григорий обратился с вопросом к начальнику ОВР: поставил его в известность, что хочет пойти к Хозяйке с соответствующей просьбой. Карпик долго отговаривал его, ссылаясь на неписаные правила, что в этой колонии так не делается и не принято, что надо идти только по согласованному маршруту через комиссию и что без поддержки колонии никто не пройдет суд.
На следующее утро после рокового разговора с Ушастым о семидесяти тысячах Григорий, как обычно, лежал поверх заправленной постели и отдыхал перед проверкой. Ему это было дозволено с самого начала пребывания в отряде, и эта опция входила в пакет услуг, приобретенный им у завхоза за сто тысяч рублей. Миша Федорин, он же Ушастый, спал, как правило, до восьми утра, и это прекрасное солнечное утро было не исключением. Его шконка располагалась через одну от Гришиной, и когда он открыл глаза и увидел лежащего подчиненного, то, конечно же, не смог не отреагировать.
— Грэгори, ты что, спишь?
— Нет, я не сплю, — ответил Тополев.
— Ты что? Это как-то неправильно — быть в горизонтали после подъема! — заспанным голосом канючил завхоз.
— Согласен, Миша. Это очень неправильно! — ответил Григорий и продолжил лежать. Понежившись еще пару минут, потянулся несколько раз, показательно громко зевнул и встал. Было понятно, что обещанное завхозом «скоро» уже наступило.
На следующий день Гриша и Олег Березин после завтрака пришли на кормокухню перекусить творогом со сгущенкой, полученными в столовой от баландера за три пачки сигарет. Ночной дневальный Игорек, выполняя приказ Ушастого, попросил их покинуть помещение и закрыл дверь на замок. Гриша взял тарелку с едой и пошел в ПВРку, чтобы доесть свою порцию там. Тут же прибежал Жиробас — Тема Кантор, шестерка[119] Федорина — и едким вопросиком продолжил начатое Игорьком:
— Может быть, тебе еще стол сюда принести, чтобы ты мог поесть?
— Зачем? — делая вид, что не понимает сути вопроса, переспросил Григорий.
— Затем, что есть тут нельзя! — очень строго и даже жестко ответил Артем.
— Тогда откройте кормокухню, я там поем, — спокойно и с чувством собственного достоинства сказал Гриша.
[119] Или шнырь — человек, выполняющий мелкие поручения вышестоящего авторитета в обмен на его благосклонность.