Путевые зарисовки: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как разнозначны, как неравноценны мы друг для друга! Со стороны этот гид казался просто нагловатым, развязным, худо скроенным мальчишкой, а ей он был светлей, огромней и прекрасней купола Айя-Софии, и купола святого Марка, и даже купола святого Петра. Но такова завораживающая сила истинного чувства, что на какой-то миг и мне этот куцый, кривоногий гид стал как купол из солнца, золота и незнаемой красоты сферического пространства. Но лишь на миг, а вот радость от случайно подсмотренного простого человеческого движения, такого безыскусственного, наивного и трогательного, осталась навсегда, и о ней этот рассказ.

4. Под сенью акрополя

Наша высадка в порту Пирея носила панический характер. Мы уже видели с моря храм Посейдона, а сейчас нам предстояло увидеть Парфенон, Пропилеи и Эрехтейон, и это не располагало к спокойствию. Смяв контролеров, мы необузданной толпой обрушились по сходням на пристань, промчались сквозь пустынное, прохладное здание морского вокзала и с боем — между собой — захватили два нарядных автобуса, по счастью нам и предназначенных. Наша возбужденность сообщилась встречавшим нас служащим туристской фирмы, экскурсоводам, шоферам и даже крутившимся возле автобусов полицейским.

Пока мы ждали отправки, в наши автобусы то и дело залезали какие-то люди, похоже агенты бюро путешествий. Не обращая на нас внимания, они переговаривались громко, как в лесу, вдруг скопом вываливались наружу и кричали оттуда, относясь уже к нам, что-то непонятное и гостеприимное. Шоферы, избыточно мужественные, отрывистые в речах, полные решимости, напоминали космонавтов перед стартом. Пустая, не находящая приложения активность полицейских заряжала воздух грозовым электричеством.

Уже когда мы тронулись, через переднюю дверцу вскочили друг за дружкой три девушки и вмиг разлетелись по автобусу. Они родились из всеобщего перевозбуждения, как воробьи из воздуха.

Девушки были совсем разные и чем-то схожие. Одну из них, маленькую, кривоногую, украшала прическа «конский хвост». Цирковой манежной грацией веяло от ярко-рыжего, круто вскинутого хвоста. Вторая девушка, смело и щедро обыграв свою худобу, провалыюсть глаз, синюшность кожи, бескровность и бесплотность бедного тельца, создала таинственный, лунатически-тревожный образ то ли вампирицы, то ли вампировой жертвы. Третья девушка была красива: тонкая, стройная, изящно удлиненная платьем в обтяжку и каблуками-шпильками, прямые, темные волосы деликатно обрамляли смуглое продолговатое лицо. В ней было что-то от женщин Боттичелли: хрупкое и сильное, поникло-сонное и скрыто энергическое.

По автобусу прокатился взволнованный рокоток: кто такие? Я сидел в самом конце, у задней дверцы, все известия и слухи достигали моих ушей не в чистом, отфильтрованном виде, как можно было ожидать, а напротив: обогащенные нелепицами, замутненные до степени бреда. О девушке с конским хвостом мне было сказано: путешественница с острова Мартиника, о лунатической красотке — племянница греческой королевы, третью девушку окружала почтительная путаница: гид-полиглот, художница и мисс Греция. Что ж, в близости Парфенона смешно было соглашаться на меньшее…

Автобус проплутал неширокими пыльно-солнечными улицами Пирея и взял курс на Афины. Ударила по глазам, ослепила, выслезила нестерпимо сверкающая позлащенная каска полицейского в скрещении двух шоссе, напомнив и Ахилла в боевых доспехах, и пожарника на каланче. Побежали назад к Пирею серо-серебристые оливы, высаженные вдоль дороги, а затем раскинулись по всему курящемуся тонким прахом простору рощами, большими и малыми скопищами. Невидимый микрофон рассказывал нам тусклым голосом пожилой женщины-экскурсовода нежный вздор об Афине Палладе, которой греки посвятили свою столицу, возвыся ее дар — оливы — над даром Посейдона — морем.

А затем микрофон испортился, пожилой голос пропал, и я услышал, что кто-то зовет меня по имени. Через проход художник Арамов, досадливо отфыркивая в усы, спрашивал меня, как будет по-английски «акварель». Оказывается, он набросал портрет темноволосой девушки, и она просила подарить ей набросок. Автобусная тряска помешала Арамову добиться полного сходства, он хотел сделать другой рисунок акварелью, когда мы подъедем к акрополю. Он сделает два рисунка, один — для девушки, другой — для своей будущей выставки в Москве. В восторге от щедрости Арамова, девушка сказала, что повесит его рисунок на самом видном месте у себя в студии.

Арамов разволновался. Интересно было бы посетить ее студию, говорил он с лакомым видом, а то, по чести, у него весьма смутное представление о современной художественной жизни Греции. Девушка несомненно талантлива, она сделала несколько тонких замечаний по поводу его набросков. Живое, сегодняшнее, — увлеченно развивал он свою мысль, путая английские слова с русскими, — для него всегда привлекательней самых почтенных руин. Он готов пожертвовать половиной времени, отпущенного на акрополь, — чтобы побывать в студии нашей милой спутницы. Он чувствует, что ему будет там хорошо, — сиял добрыми каштановыми глазами Арамов, — прямой контакт художников сближает народы. Девушка грациозно смыкала и разводила ладони, беззвучно аплодируя дружеским речам художника.

— И его возьмем, — Арамов кивнул на меня, — он хоть и не художник, а любит искусство…

Девушка поинтересовалась, чем я занимаюсь, и, услышав ответ, радостно всплеснула руками:

— Мой бог! Я ведь тоже немного писательница!

— В самом деле?

— У меня есть книжка об акрополе.

— Какая одаренная натура! — вскричал Арамов. Но все же ему не хотелось, чтобы литератор затмил в ней сегодня художницу, и он снова заговорил о посещении студии. Мы пойдем вчетвером, он непременно возьмет с собой жену. В суматохе посадки жена оказалась в другом автобусе, но, без сомнения, она будет в восторге от этой маленькой экскурсии. Смуглое лицо девушки затуманилось, что-то робкое, нерешительное появилось во взгляде.

— Что вас смущает? — воскликнул Арамов. — Там не убрано?.. Чепуха — Лялька привыкла к художественному беспорядку!..

— Нет, — слабо улыбнулась девушка, — просто я подумала, что сегодня многие сели не в тот автобус. Арамов недоуменно фыркнул и пошел договариваться с руководителем группы о нашем визите к художнице. Свято место пусто не бывает. Возле девушки тут же оказался писатель Линецкий и преподнес ей свой роман о целине, изданный на английском языке. Он умудрился разобрать в автобусном гаме, что девушка — наша сестра по профессии, и просил об ответном даре. Девушка открыла большую черную кожаную сумку и заглянула в ее недра, сладко пахнувшие пудрой, духами, каким-то женским теплом. К сожалению, книжки об акрополе у нее с собой нет. Тут подошел еще один турист, оперный режиссер, с коробочкой разноцветных карамелек, и стал угощать нас, серьезно, молча, словно стюардесса самолетных пассажиров перед взлетом и посадкой. Он постоянно всех угощал: шоколадом, крекером, пастилой, орешками, клюквой в белой сахарной пудре. Можно было подумать, что это необходимо для поддержания наших сил на трудной туристской трале. Грызя карамель и болтая ногой — конфеты пробуждают в людях что-то детское, — девушка сообщила режиссеру, что всю жизнь мечтала стать певицей. В подтверждение она чуть закинула голову и прополоскала горло тонкой фиоритурой.

Автобус остановился на асфальтовой площадке, запруженной машинами всех рангов и мастей, человечьей пестрядью и лотками с липучими сластями. Путешественница с Мартиники и племянница греческой королевы сразу растворились в сумятице людей и машин, в маленьком водовороте у подножия акрополя, но наша одаренная подруга осталась нам верна. С механической грацией подставляла она свое тонкое тело под фотообъективы в неизменной, заученной позе: ноги сомкнуты в коленях, правая чуть подогнута и носком упирается в землю, одно плечо опущено, а голова наклонена к другому плечу. Поза, показавшаяся милой и печальной вначале, затем стала слегка раздражать своей нарочитостью и несвободой. Зато Арамов смог запечатлеть ее в этой позе прозрачной акварелью. Как ни быстры его руки и глаз, он не сумел бы этого сделать, если б не множественность единообразных оцепенений.

А потом была крутизна холма и лестница, на которой хотелось сделать шаг невесомым, и Парфенон, равный ожиданию, как равны, быть может, лишь Сикстинская мадонна и Джоконда, — ведь даже Великий Сфинкс при знакомстве оказывается пуделем, — Парфенон, являющий высшую гарантию достоинства человека в зыбком мире сомнительных ценностей и разрушенный также человеком, а не временем, не стихиями.

И был убогий рассказ экскурсовода о том, что требует гекзаметра, требует спаренного, счетверенного эпитета, требует слов, весомых и сияющих подобно серебру, но бедный язык эмигрантки второго поколения, лишенный прилагательных, как осеннее дерево листьев, скудный глаголами, безжизненно грамматический, не сообщал прелести знакомой с детства и полузабытой мифологической чепухе, овевающей каждую щербину в каменном теле Парфенона. Видя, что мы изнемогаем от скуки и вежливости, наша юная спутница, ворвавшись в паузу, громким, свежим голосом рассказала историю разрушения Парфенона.

Захватив Афины, турки сложили на акрополе свой пороховой запас. Они знали: при всей ненависти к ним ни один сын Эллады не подвергнет Парфенон опасности уничтожения. Но этот коварный и точный расчет не оправдал себя во время войны с Венецией. Капитану-венецианцу, штурмовавшему акрополь, не было дела до светлых и нежных строений, венчавших укрепленную высоту. Он скомандовал своим бомбардирам: «Огонь!» — и ядро угодило прямо в целлу Парфенона. Столб огня, дыма, алой пыли вырос над акрополем…

Русая, с проседью, коротко стриженная туристка расплакалась навзрыд. Слезы текли из ее глаз, смывая тушь с нижних век, унося полосками пудру, растворяя в себе губную помаду. Эта женщина плакала и от куда меньших потрясений: ослик, навьюченный корзинами, полными олив; турецкий рыбак на лодочке полумесяцем под старым, дырявым парусом; продавец ядовито ярких сластей, тщетно предлагавший нам леденцово-паточно-фисташковое лакомство; а то и просто пыльный куст у дороги — на все отзывалась она рыданием. Жизнь, словно слишком пряное блюдо, непрестанно вызывало у нее слезы. Но юная рассказчица не знала о сверхъестественной отзывчивости нашей туристки, она отнесла ее слезы за счет своего рассказа и, растроганная, умиленная, насвежо раненная горестной участью Парфенона, резко вскинула голову, чтобы удержать в глазах блестящую влагу, не дать испортить ресницы и щеки, как то случилось с нашей туристкой.

Тут откуда-то возникли путешественница с Мартиники и племянница греческой королевы. Странно, они словно не признали в нас недавних автобусных спутников. Они что-то крикнули нашей приятельнице и в лад закивали яркими головами, приглашая ее следовать за ними. Она ответила коротким и резким птичьим возгласом, выражавшим и недовольство, и пренебрежение, и что-то гордое, отстраняющее.

Экскурсовод перетерпела бесцеремонное вторжение посторонней девицы в свою область с покорностью человека, привыкшего подчиняться, но сейчас она вновь пустила в ход говорильную машину:

— Совершенство форм, являемое Парфеноном…

Внезапно девушка привстала на носки, сорвала с головы оперного режиссера фетровую шляпу и побежала вдоль колоннады на другой конец здания. Чуть поддернув узкую юбку, она преклонила колени и положила шляпу на каменный пол. И диво дивное — шляпа исчезла из виду. Кажущийся идеально ровным пол был горбат. Оказывается, божественная стройность, совершенная гармония Парфенона созданы диспропорцией, сознательной несоразмерностью частей, он построен наперекос и почти лишен прямых линий. В этом — великий расчет и тайна его создателей. Будь Парфенон построен по обычным законам архитектуры, он казался бы на этом холме кривым и горбатым. В разгадке красоты Парфенона, так нежданно и убедительно преподнесенной нам девушкой, было что-то двусмысленное и раздражающе радостное…

Хотелось пить, и мы спустились вниз, к площадке, где шла бойкая торговля содовой, кока-колой и черным кофе в крошечных чашечках. И сразу, будто из-под земли, на нашу девушку кинулись путешественница с Мартиники и племянница греческой королевы. Они обрушили на нее каскад остроугольных возмущенных жестов, сердитых, требовательных слов. Девушка тщетно отбивалась, предупреждающе округляла глаза, кивала в нашу сторону, показывала рисунок Арамова, словно диплом на свободу. Обладательница «конского хвоста» посунула свое лицо вплотную к ее лицу и, раздавленно смяв алый рот, сказала что-то окончательное и нарочито вульгарное. Смуглые скулы девушки болезненно вспыхнули. Она поглядела на нас странно, выжидающе, жалобно улыбнулась, и улыбка словно заснула у нее на губах, когда она медленно побрела прочь. Раз, другой она обернулась, будто еще на что-то надеясь, а затем пошла вперед уже без оглядки. У открытой кремовой машины, расплющенной, как цыпленок табака, троицу поджидали, лениво перекатывая жвачку по фарфоровым и золотым зубам, трое розовых лысоватых мужчин в твидовых пиджаках.

5. Луксорский извозчик

В Луксор, город, возникший на развалинах Фив, древней столицы Египта, мы приехали рано утром. Небольшая привокзальная площадь была запружена извозчиками. Старомодные пролетки полыхали черным растрескавшимся лаком, сверкали начищенным стеклом фонарей, пестрели ковровой обшивкой широких сидений; эти нищенски-роскошные, кособокие, осевшие на слабые рессоры, расшатанные в каждом сочленении пролетки нежно напомнили мне Москву двадцатых годов, детство, редкое счастье прогулки «на извозчике».