И вдруг, когда мы с Лирой уже собираемся уйти, голос пронзает тишину. Кто-то стоит у самой линии деревьев.
— Что она такое?
Слова врезаются между рёбер, холодные, точные.
Не кто.
Что.
Меня снова тошнит. Я не дожидаюсь, пока Вален ответит. Просто хватаю Лиру за руку и тяну прочь, обратно к казармам.
Просыпаюсь ещё до рассвета. Каждая мышца болит, тело ноет, будто меня заново перековали изнутри. Я тянусь, пытаясь избавиться от усталости, липнущей к коже. И вдруг спину начинает нестерпимо чесать. Глубокий, горячий зуд, словно под кожей что-то движется. Укус? Или…
Я закидываю руку за плечо, стягивая ткань ночной рубашки, и провожу пальцами по позвоночнику.
И замираю.
Там что-то есть. Не просто кожа. Не просто старые шрамы. Я чувствую рельеф, жар. Что-то выжжено в моей плоти. Узор.
Дыхание перехватывает.
Нет. Нет, этого не может быть.
Я сбрасываю одеяло, с трудом поднимаюсь. Ноги подгибаются после вчерашней тренировки. Лира шевелится на нижней койке, что-то неразборчиво бормочет, но я не останавливаюсь.
В казармах тихо. Остальные женщины спят. Я пробираюсь между кроватями, босые ступни шлёпают по холодному камню, пока не добираюсь до купален.
Воздух прохладный, свет тусклый. Я хватаюсь за края умывальника перед зеркалом, сердце колотится, дыхание сбивается. Сдёргиваю рубашку.
Поворачиваюсь спиной к зеркалу.
И вижу. На коже, словно нарисованные жаром, проступают линии, тянущиеся вдоль позвоночника.
Четыре знака стихий.
Четыре.
Никто и никогда не носил все четыре.
Я моргаю, разум не поспевает за тем, что вижу, за тем, что теперь навсегда выгравировано в моей коже.
Огонь — первый.
Высоко на спине, между лопатками. Он извивается, словно живое пламя, густо-красный с чёрными прожилками, мерцает, словно угли в дыхании ветра.
Воздух — второй.
Под огнём серебристые линии сплетаются в узоры вдоль позвоночника, будто движутся, пока я смотрю. Лёгкие, как ветер. Острые, как вдох.
Вода — третий.
Ниже. Глубокий синий, рябью похожий на волны, словно прилив живёт под кожей.
Земля — четвёртый.
У основания позвоночника, чуть выше бёдер, тёмно-зелёный, переплетённый с коричневым, словно корни, удерживающие меня в мире.