— Оно свело её с ума, — тихо говорит он. — Но сначала это были мелочи. Такие, которые мы пытались игнорировать.
Он чуть шевелится. Слова выходят хрипло, с трудом.
— Она могла замолкнуть посреди фразы. Наклоняла голову, словно прислушиваясь к чему-то, что находилось чуть вне досягаемости. Говорила, что слышит то, чего не слышим мы. Что они зовут её.
Его глаза темнеют. Воспоминание тянет его назад.
— Потом она начала разговаривать с ними. С голосами, которых никто больше не слышал. Отвечала на вопросы, которых никто не задавал. Улыбалась пустым углам. Будто кто-то говорил с ней.
Пауза. Вдох, который так и не становится ровным.
— А потом… она начала писа̀ть.
Он выдыхает. И на этот раз его голос действительно даёт осечку.
— Отец просыпался по ночам и находил её на полу. Она бормотала на непонятных языках и расписывала стены цифрами, буквами, фигурами, в которых никто из нас не мог разобраться. К тому моменту, как она умерла, все их покои, каждый миллиметр камня, были покрыты этим.
Долгая пауза.
— Она умерла не сразу, — добавляет он почти шёпотом. — Она исчезала. По частям, задолго до самой смерти.
По спине у меня ползёт холодок. Не от самого безумия, а от образа: просыпаться среди ночи и видеть, как тот, кого ты любишь, выводит что-то на стенах на языке, которого ты не понимаешь. Смотреть, как он ускользает всё дальше, а ты не можешь сделать ничего, кроме как притворяться, будто этого не происходит.
Тэйн выпрямляется чуть сильнее. Словно пытается приподнять эту тяжесть, но она всё равно цепляется за него. Это не просто память. Это наследие семьи.
— Мы пытались держать это в тайне настолько, насколько возможно, — говорит он. — Она никогда не покидала крыло Военачальника. Лишь горстка слуг была допущена ухаживать за ней, и каждый из них поклялся в сохранении тайны. В некоторых случаях — кровной клятвой.
Его большой палец медленно трёт о ладонь. Снова и снова, как нервный тик.
— Потому что, если бы слухи разошлись… это окончило бы не только правление моего отца. Это раскололо бы само царство. Клан Огня не мог позволить себе скандал, связанный с теневой магией, особенно когда силы Шэйдхарт находили трещины в охранных чарах и нападали на пограничные земли.
Его взгляд на миг скользит к Валену, потом возвращается ко мне. И на один вдох в комнате воцаряется неподвижность. Будто даже связь между нами не смеет издать ни звука.
— Так мы и похоронили правду. А когда она умерла, когда окончательно… сломалась, мы позволили миру поверить, что это была болезнь.
Он замолкает на миг.
Потом, тише:
— Это была не ложь. Не совсем.
Голос Тэйна опускается ещё ниже, хриплее, в нём слышится горе, стянутое поверх стыда.
— Примерно через шесть месяцев после начала безумия она начала владеть Стихией Теней.
На этот раз он не смотрит на меня. Его взгляд уходит мимо нас, упираясь во что-то далёкое, видимое только ему.
— Я не знаю, хотела ли она этого. Был ли это выбор. Оно просто… стало происходить.
Вдох. Ровный. Сдерживаемый из последних сил.
— Тогда всё стало хуже. Тогда она начала увядать быстрее. Женщина, которая меня растила, которая пела мне колыбельные, когда я не мог уснуть, которая учила меня слушать, прежде чем говорить… её больше не было. И что-то тёмное стало занимать её место.
Его пальцы дёргаются. Потом снова переплетаются, ещё крепче, чем прежде.
— Тени вились у неё из пальцев, как чёрный дым. Иногда они приходили, когда она была в сознании. Иногда… когда спала. Я помню, как смотрел, как они стелются по полу, будто у них есть собственный разум. Как поднимаются по стенам, пока она шепчет чему-то, чего никто больше не видел.
Пауза. Длиннее. Тяжелее.