Я присела на край дивана только чтобы не упасть.
— Видишь ли, в его Дворе царит беззаконие, но в то же время полно неизвестных правил, нарушение которых приводит к смерти. Иначе это не объяснить. В Далосе выживают только самые жестокие, наиболее склонные к манипуляциям. — Её пальцы крутили цепочку. — Но его фаворитки всегда были защищены — и, да, у него часто было больше одной одновременно. Он обеспечивал их всем, за исключением свободы. Роскошные блюда. Ювелирные изделия. Пышные меха. — Её пальцы замерли. — Никому не разрешалось говорить с нами. Прикосаться к нам. Он регулярно убивал собственных стражей, если считал, что они слишком долго смотрят в нашу сторону. Он никогда… он никогда не навязывал себя. Едва к нам прикасался. Даже к тем, кто предлогал ему себя во спасение.
Я этого не ожидала.
— Он просто хотел, чтобы мы были там, как красивые украшения, которые он мог навещать и смотреть на них, когда ему захочется. Теми, кто ничего не мог сделать, кроме как часами слушать его бесконечную болтовню о том, что Эйтос был настоящим злодеем и как несправедливо с ним обошлись. — Она закатила глаза. — Судьбы, бывали времена, когда я, честно говоря, предпочла бы приставить кинжал к своим ушам, чем слушать его. Но Колис… он мог быть обманчиво обаятельным, когда хотел. Достаточно, чтобы ты начала расслабляться рядом с ним, может быть, даже ослабила бдительность, хотя не стоило этого делать. Я думаю, это одна из худших черт в нем. Его способность заставить кого— то усомниться в том, что он считает правдой. А потом удивиться, когда этот очаровательный налет исчезнет. Ты видишь его таким, каким ты всегда его знал, когда он бросает тебя змеям.
— Что…Что ты имеешь в виду? Каким змеям, — спросила я, наполовину боясь ответа.
— Другим богам. Первозданным. Божествам. Тем, кто служит ему. Честно говоря, мне не следовало бы называть их даже змеями. Это оскорбление для змей.
— На самом деле, я не думаю, что можно оскорбить змей. Они и так самые худшие.
Айос выдавил усмешку, но та быстро исчезла.
— Все при его дворе знают, что Колис в конце концов устает от своих фавориток. Поэтому все ждут, пока на них не сыпется дождь исполненных желаний, — в то время как их друзей или даже членов семьи убивают за то, что они посмотрели в твою сторону. Они знают, что им воздастся. Момент, когда фаворитки получали свободу, часто становился последним моментом в их жизни. То, что они делали с людьми, которые не сделали ничего плохого — чье единственное преступление было в том, что они невольно стали объектом зацикленности Колиса… — она резко вдохнула, в то время как мой желудок продолжал скручиваться. — И Колис, он ничего не делал. Ни тогда, когда их били. Ни тогда, когда насиловали или убивали. Это то, что доставляло ему удовольствие. Наблюдать, как те, кого он выбрал и кого лелеял, превращаются в ничто. Если ты пережила первый этап, начиналось настоящее веселье. За тобой наблюдали его самые доверенные люди — и им было позволено делать все, что они хотели. Они могли убить тебя, если им это нравилось. У тебя не было никаких прав. Это было похоже на игру — когда смотрят, как долго ты продержишься. Частенько заключали пари. Однажды одна из его отвергнутых фавориток забеременела. Это был не ее выбор. Как и то, что Колис взял младенца у нее из рук и вонзил кинжал в сердце бедного ребенка.
Я зажала себе рот тыльной стороной ладони. К горлу поднялась желчь.
— Как…? — я прочистила горло. — Как тебе удалось сбежать?
— Я выжила, — сказала она, и ужас от того, что, должно быть, повлекло за собой ее выживание, преследовал эти минуты молчания. — И когда мне представилась возможность покинуть Далос, я распотрошила одного из его любимых стражников и совершила побег.
Мои губы изогнулись в улыбке от мстительного удовольствия.
— Вижу, ты это одобряешь.
— Одобряю. И надеюсь, ему было больно.
Сияние эфира ярко блеснуло в ее глазах.
— Было.
— Я… Мне так жаль, — прошептала я. — Я не понимаю, как кто— то мог сделать или допустить это. Всё это.
— Большинство не может, и за это мы должны быть благодарны.
Я кивнула.
— Ты… ты очень сильная. Надеюсь, ты это знаешь. Но я бы хотела, чтобы тебе не пришлось это узнавать.
— Порой я не ощущаю себя такой, но спасибо, — она вздернула подбородок. — Это было очень давно. У меня было время переварить то, что со мной сделали. Мне повезло, что рядом со мной есть такие люди, как Бель и Никтос.
Но это не значило, что ужасы до сих пор не преследовали её, и ей не приходилось возвращаться к ним до сих пор.
Айос вышла вперед, опустилась на колени и сжала мою руку.
— Я рассказала тебе это не для того, чтобы ты жалела меня.
— Я знаю. — Я сжала её пальцы.
— Я открылась тебе потому, что не знаю другого способа сказать то, что, как мне известно, является правдой — на случай, если ты решишь следовать той судьбе, которую считаешь своей. Не имеет значения, какую душу ты несешь в себе. — Айос подняла наши соединенные руки. — Что имеет значение, так это то, способен ли Колис снова полюбить, даже свою graeca. А он — неспособен. Там, где должна быть его кардия, нет ничего, кроме гнили и разложения. У Колиса нет слабостей.
Глава Тридцать Три

Айос ушла вскоре после этого, но ужас, который она и слишком многие другие испытали, все еще витал в комнате, пока я ждала Никтоса.