— Не хотела прерывать, — объяснила я.
Рейн уставился на меня.
— Это тоже не то, что тебя когда— либо беспокоило, насколько мне известно.
Никтос откинулся на спинку стула. На нем была темно— серая туника, хотя и без серебряной парчи.
— Ну, я научилась стучать, — ответила я.
Уголки его рта натянулись.
Я сжала руки вместе, напоминая себе дышать глубоко, медленно и «держать своё дерьмо при себе», как лаконично выразился Рейн.
— Я надеялась, что ты сможешь уделить мне минутку.
Я взглянула на Рейна. Он продолжал смотреть на меня так, будто никогда раньше меня не видел.
— Если нет, я могу уйти.
— Тебе плохо? — выпалил Рейн.
— Я чувствую себя вполне нормально, — сказала я ему. — И не знаю, почему все постоянно задают мне этот вопрос.
— Постоянно? — спросил Никтос.
— Орфина уже раз двадцать спросила, — сказала я, преувеличив.
— Наверное, потому что ты ведешь себя…
Рейн нахмурился.
— Вежливо.
Я отзеркалила его выражение лица.
— Не понимаю, почему это заставляет кого— то считать, что я со мной что— то не так.
— Ты видела себя? — продолжил Рейн.
Никтос взглянул на него, и бог вздохнул.
— Я пойду к Валу.
Он поклонился, а затем, бросив последний любопытный взгляд в мою сторону, покинул нас.
Оставив наедине.
Никтос наблюдал за мной, продолжая сидеть откинутым в кресле, одной рукой обхватив подбородок.
Я присела на краешек стула перед его столом.
— Я не отниму у тебя много времени…
— У тебя есть столько времени, сколько ты захочешь, Серафина.
Серафина.
Боги, я почти возненавидела то, как он обвивал языком мое имя, заставляя его звучать одновременно и как зловещий шепот, и как благоговейная молитва.