Подпочвенные воды: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Маргарита вернулась домой, так и не увидев Фульберта, но в полном восторге. Она даже удостоила взять у Флоры серый заплатанный плащ чахоточной. Бывают минуты, когда люди становятся выше всяких предрассудков, готовые во имя любви поравняться с Бог знает какой грешницей. Фульберт был свободен, Фульберт любил ее! У него действительно была сестра... Какое смиренное созданье!.. Она понимала теперь всю драму жизни этого человека. Сестра — падшая женщина! Этот скандал и грязь не могли не отразиться на его прежнем общественном положении: ему приходилось скрываться и замалчивать все, до своей фамилии включительно. С его гордостью, попятно, он принужден был покинуть Париж, гонимый, как дикий зверь, собственным бесчестьем, готовый оскорбить всякую женщину, стараясь забыть позор собственной сестры!

Вот какая очаровательная радуга засияла над грязью...

Великое искупление!

Этой женщины не хватит надолго... когда она исчезнет — возобновятся долгие сладкие разговоры, и кто знает... если Фульберт окажется гениальным счетоводом...

Она встряхивала плащ, словно залитый слезами, который с радостью взяла от Флоры — хороший предлог для нового благотворительного визита, — так как она не хотела посылать к ним прислугу, чтобы не скомпрометировать себя.

— Маргарита, — закричал ей с крыльца г. Давенель, — иди скорее, я привел гостя к обеду. Можно ли бегать Бог знает где по такой погоде!

— Не сердись, папочка! — И она повисла ему на шею, так как ей до смерти хотелось поцеловать кого-нибудь.— Если бы ты знал, какую я видела нищету!.. потом... надо-же было переждать ливень... Гость! Кто такой?

— Журналист, — прошептал Давенель, довольный, что хозяйка дома на лицо. — Очень недурен собой, между прочим, он заблудился, катаясь на велосипеде. Очень милый молодой человек, только, право, я не знаю, что мне с ним делать — он битых два часа толковал мне о своей статье по орошению... чтобы положить этому конец, я позвал его обедать. Ты потолкуешь с ним вечером — литература — это больше по твоей части.

Маркус в безукоризненном костюме модного парижского велосипедиста уже почтительно раскланивался с нею.

Он заблудился, по всей вероятности, по железной дороге.

XI.

Честь Маргариты

„Дружочек! Я удираю и так как не смею тебе этого сказать — оставляю это письмо: прочитав его, ты, надеюсь, утешишься. Вот что... будет смеяться! я больше не могу. То есть, понимаешь, мне хочется перемены. Я ходила вчера к своему артиллеристу и выпросила себе денег на дорогу. (Разумеется, я еду не в первом классе). Уезжаю сегодня ночью, так как вижу, что ждать больше нечего. Я поеду на юг. Не сверкай своими дьявольскими глазищами: это верно! Мне хочется пожить в теплой стране, среди цветов и всяких прелестей. А, что скажешь на это? Вот-то великолепие! постоянно жить на юге... Я переменю кожу, наделаю себе новых шикарных туалетов — авось мне удастся поддеть какого-нибудь богача, англичанина, быть может, важного чиновника с собственными лошадьми... Мне, видишь ли, приелось торчать в твоей мокрой сторожке, где постоянно идет дождь, не сверху, так снизу! Мне хочется теперь чего-нибудь необыкновенного, попрочнее — каменной или мраморной крыши. Когда в человеке заговорит честолюбие, ему приходят в голову самые смелые планы. Пора мне пристроиться более или менее солидно. Молодость не вечна; не пропрыгаешь целую жизнь! О, я тебя ни в чем не упрекаю, мой дорогой дружок, ты слишком горячо любил меня; такая дрянь, как я, совсем этого не стоила; тебе нечего себя упрекать за то, что я ухожу. Я выздоровела, рана моя зажила: ни красноты, ни рубца, ни даже крошечной ямки... Если это письмо выйдет не особенно веселым, так только потому, дружочек, что мне все-таки ужасно жаль покидать тебя. Ведь мы были так, так счастливы — мне кажется, что никто уже больше не даст мне счастья. Я же тебе говорю: будет смеяться!

Ах, как мне будет недоставать этого крошечного домика с садом, где я посадила фиалок. Ведь у меня никогда, никогда ни было цветов, кроме как в горшках! Буду ли я сама поливать цветы, которые мне дадут там!..

Знаешь ли, голубчик, уходя, я все оставляю у тебя в порядке — твое платье и белье, а также десять франков на дощечке для хлеба. Я думаю, что воры не заберутся в сторожку в твое отсутствие... тоже и ветер, надеюсь, не свалит же избушку! Не бесись, дружочек. Это последний образок св. Девы. Я перекрестила его и поцеловала с правой и с левой стороны. Ты должен его беречь, если тебе не удалось найти работы. Потом еще... такая досада! я должна уйти без своего серого плаща. Вот из за этой-то истории я и пишу тебе длинное письмо. Подумай, ведь „она” приходила. Да, да, дружочек, твоя голубка приходила к нам! Небольшая честь! Пожалуйста не вообрази себе, что я удираю из-за этого. Ей-ей, нет, божусь! Очень нужно! Я только и ждала, чтобы уйти, когда ты не будешь ночевать дома. Она была вчера днем, часа в три, и я сейчас же узнала ее; только она гораздо лучше на самом деле, чем ты говорил. Немножко индюшка, не свежа, как розовая устрица. Ах, и какие же простенькие эти девицы! Кто-то сказал ей, что я твоя сестра, и она так и попалась сразу на удочку. Я разыграла ловкую комедию для вашей общей пользы: твоей и ее... Ужь и состряпала же я святошу! Я представилась настоящей плакальщицей, чуть не спала над своей работой... а работа была такая хорошая, дружочек! Состаревшись, начинаешь заниматься сводничеством; ей Богу так! И я пустилась в комплименты... я сказала... Ну, да в один прекрасный день ты сам узнаешь в чем суть. Ее, мне кажется, не трудно водить за нос, твою директоршу, только она скуповата на добрые слова и поступки, как все богатеи. Самое курьезное, что она унесла с собой мой старый плащ. Дождь лил ведь как из ведра. (Где-то ты укрывался в этот ливень, милый мой голубчик, в своем пальто, подбитом ветром?) Уходя, она вдруг сказала мне: „До свиданья, madame, я сама принесу вам эту накидку”. Я не вру, ей, ей... вот какого почтения удостоили твою сестру! Мне кажется, что скорее она вернется за приманкой... И прежде чем беситься по поводу моего ухода, обещай мне, что ты хорошенько подумаешь. Не каждый день попадается жемчуг в навозе... Возможно, что ее отец роется в этой грязи, но раз она бегает за тобою — очень тебе нужно воротить нос! Пойди, возьми у ней мой плащ... понял? пусть это будет, как будто ты найдешь под ним меня... Ах, если бы вы, мужчины, понимали, как мы любим... когда любим! Тебе всегда казалось, что я изменяю тебе и лгу? Ну, разве я выдала тебя на этот раз? Разве я не спрятала в карман все свои чувства?.. А когда обманываешь против воли, из одной нужды, неужели, ты думаешь, нельзя сказать: „я тебя люблю” с закрытыми глазами и мыслью о другом — все равно, что выпить стакан соседа за здоровье отсутствующего! За ваше здоровье — твое и ее! Вы будете вспоминать отсутствующую... и когда-нибудь, когда у нее будут хорошие, здоровые дети, она может быть поставит свечку за упокой моей души!

Ну, а что меня касается — я ухожу... слишком дождливая в этой местности погода! Настоящая капель! Я ужь целую поделю поджидала удобного случая... а увидев ее на пороге нашей двери, насторожившую ушко, словно кошка, почуявшая мышь — я поняла, что моя песня спета... и что мне пора откланяться...

Не тревожься о том, как я доеду. Артиллерист дал мне двадцать франков. Прощай.

Не забудь пожалуйста о плаще, смотри, не забудь... ступай за ним скорее... чтобы она не приносила его сюда... никогда... слышишь?”

Заря светлого утра сменила дождливую ночь. Фульберт, возвратясь, обошел со всех сторон опустевшую сторожку, где все было тщательно прибрано и нашел на постели это письмо, написанное на оборотной стороне счета из Салон-Лаффитской лавочки. На бумаге было много пятен, похожих на отпечатки кончиков сальных пальцев, или на капли воды, на капли, упавшие на письмо с дырявой крыши сторожки.

Он перечитал это письмо несколько раз подряд и пугливо оглянулся.

— Плащ? — машинально повторил он... потом принялся обдумывать прочитанное и увидел, что из всего письма понял только последнюю фразу.

„Она отправилась к артиллеристу — ушла без плаща. Странная фантазия: уезжать на юг в июне; зимой — это было бы попятно. Та, другая, любезная хозяйка, директорша, таки докопала ее и украла у ней вдобавок плащ, потому что она нищая. Десять франков на доске из-под хлеба! А получила двадцать франков... десять осталось для путешествия на юг!.. А я ничего не достал, потому что я бывший студент и у меня нет приличного костюма... Ну, надо уснуть или напиться, а то я не выдержу на этот раз... да, да, я схожу за твоим плащом, негодяйка! А я-то так любил тебя!”

Он повалился на кровать и, более опьяненный напрасной беготней по Парижу в продолжение целого дня под проливным дождем и бесконечными прыжками из конки в конку, которых приходилось по получасу ждать на разъездах, чем флашерской водкой — уснул как мертвый.

Он пролежал неподвижно более пяти часов.

По пробуждении его мучила уже не любовь, а голод, он перечитал письмо своей возлюбленной, нашел его довольно глупым, сжег и рассеял пепел по ветру; потом он оделся более тщательно, чем обыкновенно.

Одинокая жизнь вновь начиналась для него, жизнь филина, которого боялись даже вороны! Нет. Он пойдет в кооперацию, хорошенько закусит там на последние десять франков, а потом займет у Жакелуара револьвер под предлогом охоты на ворон: эти зловещие птицы решительно портили ему вид.

День был великолепный; после вчерашней грозы, флашерские сады расцветали, словно купаясь в золотистом свете солнца, который заставлял забывать грязные липкие лужи.

По дороге Фульберт старался хладнокровию обдумать все случившееся.

„Ну, и что-ж?! Неужели пуститься за ней в погоню? Глупо! К тому же она вернется, потому что влюблена в меня, как кошка. Голод ее выгнал: любовью сыт не будешь — напротив... Если бы я вернулся вчера вечером... Ба, она бы ушла в другой раз! И как подумаешь, что если бы я не пропустил конку на бульваре Filles-du-Calvaire, я ночевал бы дома, а не в кабаке, где я еще оставил тридцать копеек за ночлег и ужин. Да... но вот плащ... Это досадно”.

Мысли его разбегались, и в голову ему приходили одни лишь нелепые фантазии...

Когда он, как следует, пообедал, мысли его приняли другое, более опасное направление. Кровь приливала ему к вискам, в душе вдруг поднялась неприятная жажда жить, жить во что бы то ни стало, и делать как можно больше зла всем без исключения, без различия пола, возраста и убеждений. И он зло посмеялся над собою.