– Не найдется ли у вас старой металлической бутыли, медной… или бронзовой… не продадите ли?
– На этом меня не поймаешь! Бутыли бывают стеклянные.
– Ну, так кувшин, что ли… Большой медный горшок… Что-нибудь в этом роде.
– Таких не держим, – сказал мальчик и опять погрузился в своих «Молодцов-Удальцов».
– Вот я сам посмотрю, – сказал Гораций и с замиранием сердца принялся искать, страшно боясь, что зашел не в ту лавку, так как пузатого кувшина здесь, очевидно, не было. Наконец, к своей невыразимой радости, он усмотрел его под куском подъеденного молью плиса.
– Вот я хотел чего-нибудь подобного, – сказал он, щупая карманы и убеждаясь, что при нем как раз соверен. – Что вы за него просите?
– Не знаю, – сказал мальчик.
– Я дал бы три шиллинга, – сказал Гораций, не хотевший сразу проявлять особой щедрости.
– Скажу хозяину, когда придет, – был ответ.
– Я взял бы ее сейчас, – настаивал Гораций. – Ну я дам вам три с половиной.
– Да она того и не стоит, – возразил простодушно юноша.
– Может быть, – сказал Гораций, – но я спешу. Дайте мне сдачи, вот, с соверена, и я возьму ее с собой.
– Вам что-то уж очень хочется забрать ее, сударь! – сказал мальчик, вдруг ставший подозрительным.
– Вздор! – сказал Гораций. – Мне недалеко нести, вот и все.
– Если все, то можете дождаться хозяина.
– Мне… сейчас не время, а в другой раз, пожалуй, не попаду к вам, – сказал Гораций.
– Непременно попадете, если живете близко, – и юноша снова вернулся к своим «Удальцам».
– Так-то вы делаете хозяйское дело? – сказал Гораций. – Послушайте, молодой негодяй, я вам дам пять шиллингов. Неужели будете таким дураком, что откажетесь?
– Не буду так глуп, чтобы отказаться, и не буду так глуп, чтобы взять, потому, что меня оставили здесь только стеречь, чтобы ничего не стащили. Продавать мне ничего не приказано, да я и цен-то не знаю. Вот вам и весь сказ.
– Берите пять шиллингов, – сказал Гораций, – и если мало, так я потом зайду и сторгуюсь с хозяином.
– Вы, кажется, сказали, что не скоро сюда попадете? Нет, сударь, меня так не проведешь!
Горацию безумно захотелось тут же схватить драгоценный кувшин и удрать с ним. Он уступил бы искушению и навлек бы на себя самые бедственные последствия, если бы в эту минуту в лавчонку не вошел пожилой человек. Фигура его была сгорблена и во всей осанке было что-то более размашистое, чем считается нужным у благовоспитанных людей, однако он вошел с авторитетным видом.
– Господин Дильджер, – пропищал юноша, – вот этому сударю приглянулся вон тот медный горшок. Непременно хочет купить его. Пять шиллингов давал, но я сказал, чтобы дождался вас.
– Умно сделал, мой мальчик! – сказал г-н Дильджер, устремляя на Горация свои проницательные, хотя и водянистые, старые глаза. – Пять шиллингов! Ах, сударь, мало же вы знаете толку в старинной меди, чтобы столько давать!
– Знаю не меньше всякого другого, – сказал Гораций. – Но готов дать и шесть шиллингов.
– Никак нельзя, сударь. Ей-же-ей, не могу! Сам я дал за него фунт у Кристи, это верно, как то, что я стою здесь перед Творцом моим, а вы – грешник! – заявил он воодушевленно, хотя двусмысленно.
– У вас немножко слаба память, – сказал Гораций. – Вы купили его вчера у некоего Рапкина, который сдает квартиры на Викентьевой площади, и заплатили ровнехонько полкроны.
– Не смею противоречить вам, сударь, – сказал г-н Дильджер, не выказывая ни малейшего смущения. – И если я купил у г-на Рапкина, то он – человек почтенный и, конечно, добыл эту вещь не бесчестным путем.
– Я этого и не говорил. Что же вы за нее хотите?
– Да вы хоть взгляните на работу! Теперь уж так не сделают. Голландская посуда! Они там держат молоко и все такое.