– Что же, вы полагаете, что этим фокусом принесли мне пользу? Будет ли он теперь более расположен в пользу моей женитьбы на его дочери?
– У меня нет того намерения, чтоб ты взял себе в жены его дочь.
– Одобряете ли вы или нет, а я намерен на ней жениться.
– Наверно, она не пойдет за тебя, пока отец ее будет оставаться мулом.
– В этом я согласен с вами. Значит, вы так понимаете ваше содействие мне?
– Я не принял в расчет твоих интересов в данном случае.
– Будете ли вы добры принять их во внимание теперь? Ведь я дал слово, что он вернется к своему прежнему виду. На карте не только мое счастье, но и моя честь.
– Осуществление невозможного не связано с потерей чести. А это дело не может быть уничтожено.
– Не может быть уничтожено? – повторил Гораций, чувствуя, как сердце его сжалось в холодных тисках. – Почему?
– Потому что, – сказал джинн угрюмо, – я забыл способ.
– Вздор! – возразил Гораций. – Я не верю этому. – Он решил прибегнуть к лести. – Вы такой способный старый джинн, вы можете сделать все что угодно, если только пожелаете. Взгляните, как вы опять вернули прежний вид этому дому. Чудесно!
– Это был пустяк, – сказал Факраш, хотя он, видимо, был доволен такой оценкой своего таланта, – а это – совсем иное дело.
– Но это детская игра для вас, – подстрекал Гораций. – Ладно! Вы это сделаете, когда захотите.
– Может быть, оно так, как ты говоришь, но я не захочу.
– Тогда, я думаю, – сказал Гораций, – принимая во внимание, что вы считаете себя обязанным мне благодарностью, я имею право узнать истинную причину вашего отказа.
– Твое требование справедливо, – отвечал джин после паузы, – и я должен его удовлетворить.
– Правильно! – воскликнул Гораций. – Я знал, что вы поймете это, как только дело будет представлено вам в надлежащем свете. Теперь не теряйте времени, верните же несчастному образ человека, согласно вашему обещанию.
– Не так, – сказал джинн. – Я обещал тебе открыть причину моего отказа, и ты ее узнаешь. Ведай же, о сын мой, что этот дерзкий человек, благодаря какому-то нечистому колдовству, угадал сокровенный смысл надписей на печати сосуда, в котором я был заключен, и намерен был истолковать их всему миру.
– Разве это не безразлично для вас?
– Совсем нет, так как надпись содержала лживый пересказ моих деяний…
– Если все это ложь, то не может вам повредить. Отчего не презирать ложь, если она того заслуживает?
– Не все там неправда, – неохотно сознался джинн.
– Ну, ничего! Чтобы вы ни сделали, вы уже искупили свою вину.
– Теперь, когда Сулеймана уже нет, мне хочется отыскать моих сородичей, Зеленых джиннов, и кончить жизнь среди дружбы и почета. Как же это возможно, если они услышат, что имя мое ненавистно смертным?
– Никто и не подумает вас ненавидеть за дело, которому уже три тысячи лет. Слишком древний скандал!
– Ты говоришь без понимания. Говорю тебе, если б люди знали хоть половину моих проступков, – сказал Факраш тоном, не чуждым мрачного самодовольства, – то вопли их донеслись бы до вышних небес и презрение и ненависть стали бы моим уделом.
– Ах, вряд ли тут все так плохо, – сказал Гораций, который был убежден, что «прошлое» джинна состоит главным образом из маленьких грешков. Во всяком случае, я уверен, что профессор охотно согласится помолчать, и, так как вы, наверное, уже отобрали крышку…
– Нет, печать все еще у него, и для меня нет заботы, где бы она сейчас ни пребывала, ибо единственный человек, разгадавший ее, стал безгласным животным.
– Не совсем так, – сказал Гораций, – у него есть несколько друзей, которые могут расшифровать эту надпись так же легко, как и он.
– Правда ли это? – сказал: джинн с видимой тревогой.