2075 год. Когда красота стала преступлением: читать начало книги онлайн

– Варек, я сразу заметила, что вы умный человек. Это ведь так?

Варек рассмеялся.

– Ну, я вроде как должен предоставить другим судить об этом. Но я надеюсь, что большинство согласится с вами.

– Скажите, а как вы полагаете, вы заслужили это? Интеллект ведь тоже в определенной мере наследуется, так что можно считать, что вы получили определенную привилегию. Почему же вы хотите сделать всех равными?

– Мы вовсе не хотим сделать всех равными, – ответил Варек. – Мы принимаем тот факт, что люди разные. Но эта разница не должна быть настолько вопиющей. Я говорю о чрезмерном богатстве и чрезмерной красоте.

Алекса продолжила гнуть свою линию:

– А кто определяет, является ли некто слишком богатым или слишком красивым? Вы? Политики?

– Нет-нет, – возразил Варек. – Наши требования опираются на данные науки. Все больше экспертов начинают разделять наши соображения, и все они согласны с тем, что избыточное экономическое неравенство, как и чрезмерное визуальное неравенство, представляет опасность для общества в целом и является первопричиной бесчисленных проблем.

Алекса сделала глоток апельсинового сока из стакана, который домашний робот только что опять наполнил для нее, и перебила Варека:

– Вы, безусловно, слышали о Мин Сун, которая выиграла несколько тендеров на строительство на Марсе? Она входит в «Список 400», это четыреста богатейших людей страны. По общепринятым стандартам она, разумеется, не может считаться красавицей. А как насчет Телы Модари, знаменитой болливудской актрисы, известной, например, ролью космического агента Медеи? Я нахожу ее невероятно харизматичной и убедительной, но большинство людей вряд ли назовет ее красивой…

– Это точно, – перебила подругу Зорайа. – Варек, помнишь, что ты сказал как-то про Модари? Что если бы ты был режиссером, ты бы заменил ее сексуальным аватаром с искусственным интеллектом.

Варек, защищаясь, быстро поднял обе руки.

– Дорогая, это была ирония! Я просто хотел сказать, что глупые мужчины, которые думают гениталиями, а не мозгами, предпочтут аватар с ИИ талантливой актрисе. Я-то как раз очень высокого мнения о Молари.

– Модари, – поправила его Зорайя.

– Ну да, я так и сказал, – недовольно буркнул Варек, после чего опять обратился к Алексе: – Вы используете неправильные примеры. Говоря о редких исключениях, вы пытаетесь ослабить воздействие суровой реальности, которую иллюстрирует Анастасия, а ведь наличие незаслуженных привилегий в мире, где красота распределена несправедливо, совершенно очевидно. Истории, подобные истории Молари…

– Модари! – На этот раз настал черед Алексы поправлять его.

– …или той, другой истории, про женщину-архитектора, вредны тем, что создают ложное впечатление, будто каждый может добиться успеха вне зависимости от своей внешности. Никому нельзя позволять распространять подобные истории, даже если они сами по себе правдивы. Правду легко превратить в ложь, если вырвать ее из контекста и начать отрицать структурное визуальное неравенство. Мы должны бороться с этими проявлениями несправедливости, с этими случаями неравенства, мы должны создать лучший, более равный мир. Это вопрос справедливости!

Первоначальная симпатия Алексы к Вареку быстро угасала. У нее сложилось впечатление, что он равнодушен к самой проблеме и заинтересован лишь в дополнительных голосах, которые она может принести его партии. И почему он постоянно использует слова «несправедливость» и «неравенство», как будто они взаимозаменяемы?

– Иногда вы говорите о справедливости, а потом о равенстве – но ведь это совершенно разные вещи, – заявила Алекса.

– Что вы имеете в виду? – спросил Варек, и Алекса задалась вопросом, что за этим кроется: то ли он никогда не задумывался об этом, то ли он намеренно использует эти два термина как синонимы.

– Ну хорошо. Люди разные, – начала Алекса. – К примеру, один высокий, другой низкий, один умный, а другой нет, один трудолюбивый, а другой ленив – все это проявления неравенства. Но это не несправедливость! Несправедливость ведь это что такое? Если вы выдадите каждому одинаковые ботинки, не принимая во внимание размер ноги, это будет справедливо? Если трудолюбивый человек будет оплачиваться так же, как лентяй, это будет справедливо?

– Это совершенно очевидно, – заявил Варек. – Никто не говорит о стандартизированных размерах обуви. И труженики всегда должны получать больше, чем бездельники. Но разве справедливо, когда рабочий, по шесть изнурительных часов в день занятый одним из немногих – несмотря на всех этих роботов – еще существующих видов ручного труда, должен зарабатывать лишь малую толику того, что получает менеджер высшего звена? Предприниматель неспешно играет в гольф по утрам, наслаждается длительным бизнес-ланчем, ненадолго заглядывает в офис, чтобы пожурить своих сотрудников, и не позднее пятнадцати ноль-ноль отправляется домой к семье или к любовнице. А вот рабочий, напротив, изнурен после шести часов напряженной работы и ничего не хочет, кроме того, чтобы расслабиться.

Алекса сжала губы и бросила на него скептический взгляд.

– Но ведь это просто клише. Возможно, менеджеры, которые подходят под это описание, существуют, так же как, возможно, существуют работники, которые прогуливают, чтобы избежать тяжелой работы. Но вы не сможете измерить эффективность труда только количеством отработанных часов. Эта история – о добавленной стоимости и креативности. Я где-то прочитала, что именно идеи делают людей богатыми. И если посмотреть на успешных предпринимателей, становится ясно, что в этом есть большая доля правды. Я не уверена, что сегодня Мин Сун по-прежнему проводит больше всех часов в своем архитектурном бюро, скорее всего, ее помощникам приходится работать дольше. Но, вероятно, были времена, когда Мин Сун работала больше, чем кто-либо другой, чтобы построить свою компанию с нуля. То же самое относится и к Модари. Дизайнеры и аниматоры, неустанно работающие за кулисами, могут отработать больше часов, чем ведущая актриса, но именно ее уникальная харизма выделяет ее из других – и делает ее в глазах ее режиссеров и продюсеров более ценной, чем любой другой человек на съемочной площадке. И конечно же, более ценной, чем какой-то там сексуальный аватар.

Алекса разгорячилась и уже не замечала, что говорит высоким и резким голосом, не давая Варе-ку вставить слово, хотя и видела, что он хочет что-то сказать.

– Я думаю, что общество, в котором все более или менее одинаковы, будет чудовищно скучным. А идея принуждать всех становиться равными приводит меня в ужас. Общество, в котором человек должен обосновывать свое право иметь собственную внешность, – это настоящий кошмар…

– Что за чушь! – наконец заговорил Варек. – Никто не говорит о применении силы. И никто не просит вас обосновывать свою внешность. Но вам стоит осознать наличие у вас привилегий. Разве вы не заметили, что в Движении есть и красивые люди? Они понимают, что не сделали ничего, чтобы заслужить это, и решили помочь создать более справедливое общество, в том числе и в плане визуальной справедливости. Честно говоря, это именно то, о чем я хотел поговорить с вами сегодня. Вы могли бы стать мощным защитником нашего дела, потому что наши противники пытаются очернить нас, распространяя ложь, что мы партия уродов и для уродов, что, конечно же, чепуха.

Алекса не была уверена, что все правильно все поняла.

– Движение, партия, вы говорите так, как будто это одно и то же. Вы из ДВС, то есть из Движения, или из партии «Справедливость»?

– Я вхожу в руководство партии «Справедливость» и выступаю за то, чтобы мы включили требования Движения в нашу программу, – пояснил Варек.