Вампиры. Происхождение и воскрешение. От фольклора до графа Дракулы: читать начало книги онлайн

Но генеалогическое древо главного вампира современной европейской литературы – величественного аристократа, в котором сочетаются красота Сатаны Мильтона и надменность рокового человека Байрона, – в отличие от зарождения самого вампирского мифа, более доступно и понятно. Некоторые из ранних романтиков, такие как Гёте, Готфрид Август Бюргер и Джон Китс, основывали свои представления о вампирах на классических греческих и римских представлениях. Зачастую рассказы и поэмы о вампирах в XIX веке (когда жанр развивался в двух различных направлениях, представленных в этой книге: «Лорд Рутвен и его клан» и «Очарованье ужаса и пытки») были основаны на народных сказках и рассказах очевидцев о «посмертной магии» в крестьянских общинах периода 1680–1760 годов. Каким-то образом невнятные вампиры-крестьяне, описанные Джозефом Питтоном де Турнефором и Домом Огюстеном Кальме, то есть фольклорные вампиры, нападавшие на овец и коров так же часто, как и на своих родственников, стали аристократическими героями-злодеями (подобно Сатане Мильтона, им достались все хорошие реплики) романтиков. По свидетельствам очевидцев, у упитанных вампиров, как правило, был багровый цвет лица, как будто они слишком много выпили, опухшие тела, обвисшая кожа, широко открытые рты, полные крови, и неприятный запах изо рта. В романтической литературе они были по-модному бледными и чисто выбритыми, с соблазнительными голосами и пухлыми губами – всегда сексуально привлекательны. Фольклорный вампир бросался на грудь или руку жертвы, чтобы задушить или высосать кровь. В художественной литературе предпочтительной эрогенной зоной неизменно была шея. Это была настоящая трансформация: особый эффект, который продолжался большую часть столетия.

Благородный лорд

Некоторые специалисты объясняют восходящую социальную популярность вампира мифами, окружающими некоторых представителей британской аристократии в Европе эпохи Просвещения, особенно во Франции. Этот стереотип восходит к различным источникам: анекдотам о лорде Рочестере и дворе периода Реставрации (Байрон называл пьесы Томаса Отуэя одним из ключевых факторов, повлиявших на образ, который он решил создать); рассказам о Джордже Августе Селвине, члене парламента, чьим хобби, по-видимому, было («по-любительски» и скорее «для наслаждения», чем для «удовольствия») наблюдать за ужасными казнями и пытками; или о банкире сэре Джоне Ламберте, который, как говорили, имел странный вкус на женщин, похожих на трупы («он мог любить только чудовищно худых девушек… и у него была частная коллекция мумифицированных дам»), он мог прочесать революционный Париж в поисках подходящего экземпляра. Поведение этих людей могло бы, с некоторой натяжкой, быть объяснено философским принципом Эдмунда Бёрка, согласно которому «страсти, которые пробуждают чувство самосохранения, порождают боль и опасность; они восхитительны, когда мы представляем себе боль и опасность, не находясь в действительности в таких обстоятельствах… Все, что вызывает этот восторг, я называю возвышенным».

Более важным, чем все эти примеры, был публичный образ самого лорда Байрона (продуманный образ, воплощающий принцип, согласно которому к жизни можно относиться как к театру, дополненный жестоким угрюмым взглядом, который, по его признанию, был заимствован у готических злодеев миссис Рэдклифф). В Париже, в то время когда «Вампир» Полидори был впервые опубликован, бульварные сплетники невольно способствовали росту продаж книги, распространяя слух о том, что английский лорд убил свою любовницу и «с удовольствием пил ее кровь из чаши, сделанной из ее черепа». Известно, что Гёте высказал предположение, что «в прошлом этого человека, вероятно, были один или два трупа». Феноменальные продажи в Париже романа леди Кэролайн Лэм «Гленарвон» («ее месть», после получившего широкую огласку неудавшегося романа с Байроном), с предисловием, в котором подчеркивалась связь между сатанинским Кларенсом де Рутвеном лордом Гленарвоном и лордом Байроном («Горе тем, кто когда-либо любил Гленарвона!»), лишь подкрепляли подобные слухи. Равно как и издание «Бесед леди Блессингтон с лордом Байроном» (1834), в которых утверждалось, что Байрон сказал: «Знаете ли вы, что когда я смотрю на лицо, которое люблю, воображение часто рисует изменения, которые однажды произведет в нем смерть, – червь, бродящий на улыбающихся губах, признаки жизни и здоровья, сменившиеся мертвенно-бледными и отвратительными оттенками гниения… это одно из удовольствий моего воображения». Когда Петер Шлемиль в новелле Адельберта фон Шамиссо 1814 года отдал свою тень дьяволу, никого не удивило, что это произошло на вечеринке, устроенной представителем английской аристократии.

«Гленарвон» Лэм был опубликован в Англии 9 мая 1816 года, вскоре после того как Байрон уехал в Женеву. В течение лета 1816 года Байрон (у которого не было доступа к изданию) все больше беспокоился о том, что именно она написала об их романе: 23 июня он спросил: «Кто такой, черт возьми, этот Гленарвон?» 22 июля добавил: «Я даже не догадываюсь о содержании – за исключением туманных сообщений, что я слышал, – и я знаю, что женщины могут сказать по делу в таких случаях и ради их же блага им лучше держать это при себе – что, кстати, им очень редко удается.» Особенно его беспокоил эпиграф, который она, по-видимому, выбрала для своего романа (вдохновленный его поэмой «Корсар» 1814 года):

«Если это эпиграф, – писал он, – то каким должен быть роман?»

К началу августа 1816 года он прочитал эту книгу и незамедлительно счел себя «оклеветанным ее ненавистью». Но к декабрю того же года он достаточно дистанцировался от всей этой истории и даже смог выразить удивление: «Мне кажется, что, если бы автор написала правду и ничего кроме правды – всю правду целиком, – роман был бы не только романтичным, но и более занимательным. Что же касается сходства, – добавил он довольно безжалостно, – изображенное нельзя назвать достойным». Очевидно, что характер Кларенса де Рутвена лорда Гленарвона часто обсуждался в течение того необыкновенного лета, и в кои-то веки Байрон забеспокоился о том, что общественность может подумать о его образе. Связь между Рутвеном Гленарвоном и Сатаной в книге не обозначена (по крайней мере, не в английском издании), но, заставив своего героя-злодея заплатить за тысячу преступлений (в конце его преследует корабль-призрак), Лэм, как и опасался Байрон, насладилась своей местью:

Он, как и все остальные злодеи с их «изможденными лицами» и «пронзительным взглядом», олицетворявшие метаморфозы Сатаны в готическом романе, является прототипом байроновского вампира. Когда Полидори писал «Вампира», он просто изменил описание, чтобы оно соответствовало его «лорду Рутвену» (история не сохранила сведений о том, что думал по этому поводу Джеймс, реальный пятый барон Рутвен). Прототипом леди Мерсер в «Вампире», похоже, была Кэролайн Лэм, а нестабильные отношения между Обри и Рутвеном во время и после их большого турне (восхищение, разочарование, отвращение) точно отражают то, что чувствовал Полидори по поводу обращения с ним лорда Байрона летом 1816 года. Возможно, он также запомнил одну из историй «Фантасмагорианы» – «Мертвая невеста», в которой фигурировал итальянский маркиз-злодей: «В его вытянутом и бледном лице, в его пронзительном взгляде было так мало привлекательного, что все, несомненно, избегали бы его, не рассказывай он занимательных историй.» Как и Рутвен, итальянский маркиз из «Истории о привидениях» специализировался на уничтожении простых смертных за игровым столом.

Вклад этого образа во всех его различных воплощениях – от злодеев миссис Рэдклифф до байроновского героя, от Джорджа Селвина до самого лорда Байрона – в популярность вампирской темы в Париже и Лондоне 1820-х годов, несомненно, был решающим и задавал тон более легкомысленным произведениям в этом жанре. Например, таким как двухтомник Кипьена Берара «Лорд Рутвен, или Вампиры» (Париж, 1820), в котором рассказывалось о приключениях «вампирского дона Жуана» (или, как выразился один современный критик, «ловеласа из гробниц») во время грандиозного кровавого турне по Венеции, Флоренции, Неаполю, Модене, Тиролю, Польше, Моравии, Афинам, Бенаресу (Варанаси) и Багдаду. В каждом из этих мест порочный милорд имел шанс восстать из мертвых, чтобы развратить очередную застенчивую невесту, прежде чем перейти к следующей. Роман заканчивался угрозой: «Возможно, мы могли бы опубликовать «Историю моей первой жизни» лорда Рутвена, если нас вдохновит на это успех этого издания». В постскриптуме упоминался «Вампир» как «без сомнения, самое необычное произведение лорда Байрона – необычное скорее в его идее, нежели в исполнении, в котором мы не узнали его почерка». Излишне говорить, что эта история об «изысканном разврате» имела лишь самое отдаленное отношение к «безумному суеверию вампиризма, расстройству воображения невежественных людей, которое, возможно, является лишь результатом еще не изученной болезни». Это заявление было повторено в рецензии лондонского журнала на книгу Сент-Джона Дорсета «Вампир: трагедия в пяти действиях» (апрель 1821-го, действие происходит в Древнем Египте), которая, по мнение анонимного критика, имела мало общего и с фольклорным вампиром, и с «отвратительным эгоизмом, который пронизывает каждую страницу произведений лорда Байрона». «Невозможно было представить, чтобы такие произведения, подобные тому, что сочиняет лорд Байрон, сохраняли свою популярность, – заключил критик. – Это плоды больного воображения, которые появились на свет, неся в себе семена разложения». Он ошибался.

Вампирский жанр развивался в XIX веке в двух разных, но взаимосвязанных направлениях, и оба оказались очень плодотворными. Один во многом обязан «Вампиру» Полидори (то есть байронической легенде, просочившейся в бульварные сплетни), другой – «очарованью ужаса и пытки» Шелли (то есть той психосексуальной травме, которую вызвал образ архетипической роковой женщины, когда Байрон читал «Кристабель»).

Типаж, созданный Полидори, фигурировал во французских и английских мелодрамах 1820-х, огромном количестве дешевых ужасов в 1840-х, воплотился в облике графа Аццо фон Клатки в «Таинственном незнакомце» Карла фон Вахсмана (1844, издан на английском в 1854) и, в итоге, в самом графе Дракуле. Типаж Шелли встречался в произведениях Э. Т. А. Гофмана, Теофиля Готье, декадентов Шарля Бодлера и Лотреамона и, в итоге, у Брэма Стокера. «Дракула», как мы увидим, представляет собой синтез двух основных направлений и многого другого помимо этого.

Эдмунд Бёрк писал: «Чтобы создать что-то действительно ужасное, необходимы двусмысленность и неясность». Художник Генрих Фюссли пошел еще дальше, в 1802 году определив разницу между допустимым и неприемлемым изображением ужасного: «Мы не можем сочувствовать тому, что мы ненавидим или презираем и мы не испытываем жалости к тому, перед чем содрогаемся или что вызывает у нас отвращение… нанесение увечий заразительно и переносит отвращение от палача к жертве». Вампир Полидори, Байрона и Рутвена должен был показать, что «нанесение увечий» не обязательно отвратительно (это даже может быть весело), хотя возможности его развития были ограниченны и его слишком легко можно было пародировать. «Кристабель» и вампиры Шелли и Готье показали, что, возможно, Бёрк и Фузели были правы.

До событий 1816 года в литературе встречались отдельные упоминания о вампирах и вампиризме – например, о семи дочерях Людоеда, у которых был прекрасный цвет лица и «рты огромные, с длинными зубами, очень острыми и посаженными весьма редко» в сказке Шарля Перро «Мальчик-с-пальчик» (1697); о затерянной расе людей в ядре Земли в протокосмосе, которые питаются кровью своих супругов в «Икозамероне» Джакомо Казановы (1788); о бароне Ольнице, который верит (буквально) что «любовь – это бешенство» в садистском романе Жака-Антуана де Реверони Сен-Сира «Паулиска» (1798); о тучном графе де Жернанде из замка близ Дижона, который приходит в возбуждение только при виде крови и постоянно пускает ее своей жене в романе маркиза де Сада «Жюстина, или Несчастная судьба добродетели» (1791); о гуле из «Ночей 945-98» в «Тысяче и одной ночи», которого уничтожают способом, который, насколько мне известно, в литературе больше не встречался – резким ударом в пах. Ранние немецкие романтики предпринимали множество попыток обращения к классическим вариациям мифа. Но тем, кто был причастен к тому «сырому, холодному лету», впервые удалось объединить различные элементы вампиризма в единый литературный жанр. Долгосрочные последствия этого можно увидеть и сегодня в любую ночь, особенно в «ведьмин час» в западном мире.

Осветите нашу тьму

Коллекция рассказов о призраках Эйриеса «Фантасмагориана» не могла, конечно, извлечь из ниоткуда тему «поцелуя смерти» из «Семейных портретов» – рассказа, который послужил источником вдохновения для состязания в историях о призраках на вилле Диодати. Готические романисты иногда упоминали тему вампиризма вскользь, но не разрабатывали эту идею до конца. Так что источник, как признал Эйриес, был из более раннего периода, предшествующего расцвету готического романа – времени, когда философы эпохи Просвещения во Франции, Германии и Италии пытались разобраться с широко известными эпидемиями вампиризма, особенно исходящими из Восточной Европы. В предисловии к «Фантасмагориане» особо упоминается работа Дома Огюстена Кальме и его критиков, а также «Философский словарь» Вольтера (1764) и более достоверные работы ученых-эксцентриков, датируемые более поздним временем Просвещения. В анонимном введении к «Вампиру» Полидори (написано для New Monthly Magazine, апрель 1819) также упоминается «великий труд» Кальме по этой теме, но в список источников добавляется и «правдивый отчет Турнефора о его путешествиях по Леванту». Нет данных о том, что летом 1816 года обсуждались эти книги (хотя обсуждался Роберт Саути, который упоминал как рассказ французского ботаника Турнефора, так и анекдот от Кальме в своем вампирском стихотворении «Талаба-разрушитель» около пятнадцати лет назад), но «эпидемии», которые они анализировали, должны быть рассмотрены как важные стимулы для успеха жанра вампиров в XIX веке.

В своем «Инфернальном словаре», опубликованном в 1820-х годах, Жак Коллен де Планси пришел к ироничному выводу о вампирских эпидемиях начала XVIII века:

Эти эпидемии имели место в глубинах Истрийского полуострова (1672 г.); на востоке Пруссии у берегов Балтийского моря (1710 и 1721 гг.); в Венгрии, вдоль Карпатского бассейна (1725–1730 гг.); в Габсбургском королевстве Сербия (1725–1732 гг.); снова в Восточной Пруссии (1750 г.); в прусской провинции Силезия (1755 г.); в Османской Валахии (1756 г.) и в России (1772 г.). Но «мудрые люди» проявляли интерес только к тем случаям, которые касались конкретных лиц или тем, о которых составлялись официальные правительственные доклады, «должным образом заверенные» – к случаям Гиуре Грандо (в Кхринге/Кринге, Истрия); Петра Плогойовича/Петара Благоевича (в Кисилове, возможно современном Кисильево, в австрийской Сербии); Арнольда/Арнода/ Арнаута Паола (в Медвегии/Медвегне, также в австрийской Сербии); и вампиров Олмюца/Оломоуца в Габсбургском маркграфстве Моравии. Из них наибольший интерес привлек случай Арнольда Паоле – бывшего ополченца из Сербии – в 1731–1732 годах. Уолпол писал о ганноверском монархе своей постоянной собеседнице Энн Фитцпатрик леди Оссори: «Я знаю, что наш покойный король, хотя и не склонный верить в них больше чем его соседи, не сомневался в существовании вампиров и их пиршествах».

На такую степень серьезности поднялись доклады о массовой истерии из деревни Медвегия, расположенной недалеко от Белграда в австрийской Сербии, что австрийское правительство «почувствовало обязанность вмешаться». Части Сербии были переданы Австрии сравнительно недавно, в 1718 году по Пассаровицкому миру. Император инициировал два публичных расследования – первое в декабре 1731 года под руководством специалиста по инфекционным болезням Глазера, второе в январе 1732 года под наблюдением полевого врача пехотного полка, Иоганнеса Флюккингера. Австрийцы контролировали значительные территории как Сербии, так и Валахии, и они явно стремились узнать больше о странных местных обычаях вблизи своих гарнизонных городов, особенно если эти обычаи приводили к нарушению общественного порядка. Непосредственное участие австрийских властей придало этим «эпидемиям» международную известность. Результаты публичного расследования часто преувеличивали до неузнаваемости (различными периодическими изданиями в восемнадцатом веке, доктором Гербертом Майо в его «Письмах о правде, содержащейся в популярных суевериях», 1847 год, а также Дадли Райтом и Монтегю Саммерсом в XX веке), но сам документ, опубликованный в Белграде и Нюрнберге в 1732 году под названием «Увиденное и обнаруженное», не требует таких приукрашиваний.

И так далее, с аналогичными описаниями еще одиннадцати трупов, включая восемнадцатидневного ребенка и его мать Рушу [или Ружицу], сына гайдука Милло [или Миллое] и жертву сына Станацку [или Станьойку]. Из этих одиннадцати восемь были «признаны вампирами»; остальные разложились, хотя у некоторых «земля и могилы были в том же состоянии, что и у вампиров рядом». На

Станацке все еще были видны следы ее ночного посетителя: «Под ее правым ухом мы ясно разглядели синий шрам длиной в палец».

Как и предполагалось, этот необычайно подробный отчет вызвал сенсацию. На ежегодной Лейпцигской ярмарке в 1732 году дешевая версия истории Арнольда Паоле стала мгновенным бестселлером. 3 марта Dutch Gleaner (который пользовался большой популярностью в дворцовых кругах Версаля) опубликовал подробный и должным образом украшенный рассказ. Это вызвало оживленный поток писем, поэтому журнал опубликовал через две недели еще одну статью, в которой были обобщены разные высказанные мнения. (Некоторые английские периодические издания, включая London Journal, Gentleman’s Magazine, Applebee’s Journal и The Craftsman собрали переводы или адаптации, которые были опубликованы между И марта и 27 мая 1732 года.) Обе статьи из Dutch Gleaner были перепечатаны в Mercure Historique et Politique за октябрь 1736 года. Дом Огюстен Кальме, аббат-бенедиктинец аббатства Сенон, включил большинство этих статей в свой полномасштабный «Трактат о Явлениях Ангелов, Демонов и Духов, а также о Привидениях и Вампирах в Венгрии, Моравии, Богемии и Силезии» (Париж, 1746), который позже стал известен в Англии как «Мир призраков». Эта книга стала весьма популярной у любящих поболтать слоев общества. В конечном итоге король Людовик XV (всегда следивший за изменениями в моде) проявил личный интерес и попросил герцога де Ришелье узнать как можно больше об «этих вампирах» и о том, что стоит за австрийскими докладами. Это также могло иметь политическую подоплеку. В 1750 году, через четыре года после первой публикации трактата Кальме, в Париже произошли серьезные беспорядки, начавшиеся из-за слухов о том, почему так много детей недавно пропали без вести: ходили слухи, что на самом деле Людовик XV похищал их, чтобы пить их кровь – рецепт сохранения его молодости и здоровья, предложенный королевскими врачами. В такой социальной атмосфере для короля было важно точно выяснить, что послужило причиной таких слухов.

Модные журналы в Лондоне также некоторое время активно обсуждали историю Арнольда Паоле. Когда поэт Александр Поуп писал в феврале 1740 года доктору Уильяму Оливеру из Бата (известному благодаря печенью Bath Oliver) о недавней болезни и различных улучшениях, которые он вносил в дизайн своего грота в Твикенхэме, казалось, что ему просто необходимо упомянуть деятельность вампиров Восточной Европы. В письме болезнь Поупа превратилась в его «смерть», грот – в его «могилу», а просьбы к своим друзьям (таким как доктор Оливер) – за «мрамором и минералами» и другими материалами для грота – в его «чуму»:

Но интерес, вызванный в интеллектуальных кругах этим типичным примером «крестьянского суеверия», сохранялся гораздо дольше. С конца 1720-х до 1760-х годов научные эссе на темы, связанные с суевериями, были довольно распространены среди европейских философов, которые были приверженцами идеи прогресса и с удовольствием собирали доказательства того, что они называли «примитивными» или «темными областями». Доклады 1731-32 гг. стали причиной создания по крайней мере двенадцати трактатов и четырех диссертаций; в разное время в дебаты были вовлечены такие ведущие деятели Просвещения, как маркиз д’Аржан, Вольтер, Дени Дидро, Жан-Жак Руссо, Герхард ван Свитен (личный врач и советник императрицы Марии-Терезии) и шевалье де Жокур (плодовитый автор Энциклопедии Дидро и ДАламбера). Эпоха, известная в учебниках как Век Разума и рассматриваемая многими историками как истоки современного светского мышления, была глубоко озадачена вопросом вампиризма.

Из серьезных работ, опубликованных сразу после докладов 1732 года, некоторые искали происхождение вампирических явлений в «работе Сатаны», предполагая, что вампиры оживляются самим дьяволом. Другие приняли более редукционистский или натуралистический подход, подчеркивая, что должно быть какое-то естественное объяснение (то есть с точки зрения медицины) состояния трупов, суеверий и реакции местного населения. Один анонимный врач предположил, что «дьявол овладевал этими трупами и использовал их для сверхъестественных целей»; Михаэль Ранфт, скучный немецкий богослов, высказал мнение, что мертвецы могут иногда влиять на живых, но никогда не могут принимать форму воскрешенных трупов (в книге с бессмертным названием «Что мертвецы жуют в своих гробах», 1729/1734). Памфлетист из Лейпцига предпочел верить, что это простой случай пищевого отравления («которое могло быть заразным»), а немецкий философ свалил все на действие опиума («и других наркотиков»), который, как предполагалось, мог вызывать массовые кошмары, особенно в Турции.

Жан-Батист де Бойер (маркиз д’Аржан), в своих «Еврейских письмах» (1738) попытался объяснить симптомы вампиризма у трупов («систематически», как он выразился) доказательством того, что свежая кровь, которая якобы была найдена в гробницах вампиров, на самом деле была не таковой: «Соки в мертвом теле под действием азотистых и сернистых частиц, ферментируя с ними, могут образовать жидкость, похожую на кровь». ДАржан считал, что его выводы о «физических причинах всего этого» подтверждаются простым экспериментом, рецепт которого он любезно включил: возьмите огнеупорное блюдо и смешайте одну часть молока с двумя частями масла винного камня; доведите до кипения; жидкость изменит цвет с белого на красный, поскольку соли в масле винного камня начнут растворять жирные вещества в молоке и содержимое блюда в конечном итоге превратится в «некий вид крови» (по крайней мере, консистенция и цвет будут похожи на кровь). Таким образом, по аналогии, вполне возможно, что соки в мертвом теле могли превратиться в жидкость, «очень похожую на кровь», поскольку тепло солнца вызывало брожение азотистых частиц в почве могилы и одновременно заставляло эти азотистые частицы проникать в труп. Эта реакция или ферментация могли растворить продукты коагуляции, вызванные смертью, и постепенно превратить их в жидкость в венах. Позже Кальме повторил эксперимент. Эмпирический аргумент дАржана был направлен на доказательство того, что для избавления от веры в вампиров не обязательно отрицать все факты, содержащиеся в «подтвержденных» сертификатах – возможно одновременное признание документации (ведь отчеты были подписаны видными людьми) и отказ от «сверхъестественного» объяснения. Эти отчеты действительно описывали то, что представители власти видели своими глазами – просто они не знали, как интерпретировать или объяснить явления, которые могли быть естественными. Они приписывали их внешней оживляющей силе.

Другие объяснения феномена Паоле (и менее известных вампиров) на протяжении многих лет охватывали весь спектр «разумных» аргументов (и, между прочим, задавали тон будущим обсуждениям этой темы вплоть до наших дней). К ним относились:

преждевременное погребение — считалось, что признаки вампиризма могут быть свидетельством последних попыток тех, кого мы бы сейчас назвали катаплектиками, освободиться из своих преждевременных могил;

необычайно хорошо сохранившиеся трупы — возможно, результат состояния почвы или отсутствия воздуха, которые могли замедлить разложение, «чудовищный вопль», который издавался во время ритуала вонзания кола, мог быть просто взрывом газа, скопившегося в теле; считалось, что худые люди разлагаются медленнее других.