Проводник говорил, что эти слова были произнесены с таким спокойствием, что он искренне поверил в какой-то научный эксперимент, которые, как известно, очень любят англичане. Он ответил:
– Сэр, я очень горжусь тем, что могу служить такому щедрому и благородному джентльмену. Чем я могу быть полезен?
– Со всей возможной поспешностью спуститесь с горы, – сказал незнакомец, – поскольку ее сернистые испарения вредны для человеческой жизни. Когда вы доберетесь до города, добейтесь публикации отчета о моих действиях. Вы скажете, что сопровождали вампира Варни к кратеру Везувия и что он, уставший и испытывающий отвращение к жизни, полной ужасов, бросился в кратер, чтобы его останки невозможно было восресить.
Проводник издал крик и не успел ничего сказать, а Варни совершил огромный прыжок и исчез в пылающем жерле горы.
3. Очарованье ужаса и пытки
Не тревожь мертвых
Эрнст Раупах
Впервые на английском языке этот рассказ появился в сборнике «Популярные повести и романы северных народов» (1823). В Германии он был опубликован годом ранее. Спустя время, в XIX веке, рассказ ошибочно приписали Иоганну Людвигу Тику – и это заблуждение опровергли лишь совсем недавно. «Не тревожь мертвых» – не фольклорная сказка о вампирах, это ранний пример (во многом благодаря «Коринфской невесте» Гёте и культу Средневековья) темы роковой женщины, примечательный тем, что автор облекает свою историю во впечатляющую сексуальную аллегорию. Отношения между Брюнхильдой и ее «околдованным» мужем Вальтером, вопрос вины Вальтера, поведение Брюнхильды как покойницы, «не способной сохранять добродушный блеск жизненных сил» и, наконец, неподдельный эротический ужас кульминации истории – все эти приемы относят «Не тревожь мертвых» к числу лучших ранних прозаических примеров романтической агонии. Ибо Вальтер опрометчиво осмеливается пробудить мертвых от могильного сна, «забвения без сновидений», и предпочитает дьяволицу добродетельной леди… Этот рассказ известен так же как «Не будите мертвецов».[14]
«Будешь ли ты спать вечно? Неужели ты никогда не очнешься, любовь моя, но отныне упокоишься навеки после столь краткого земного пути? О, вернись ко мне вновь! И принеси с собой животворящую зарю надежды тому, кто с тех пор, как ты покинула его, омрачен чернейшей из теней! Что же? Ты умолкла, ты навсегда безответна? Твой друг скорбит, но ты его не слышишь?
Он льет горькие, жгучие слезы, но ты почила, тебе нет дела до его скорби? Он в отчаянии, и ты больше не раскроешь ему объятья, даровав ему приют от горя? Скажи, неужто бледный саван стал тебе милей, чем вуаль невесты? Теплее ли узилище могилы, чем любовное ложе? Руки твои охотно простерты навстречу призраку смерти, но не твоему возлюбленному супругу? О! Вернись, любимая, и вновь прильни к моей трепетной, безутешной груди»! – с такими словами оплакивал Вальтер Брюнхильду, предмет его юной, страстной любви; так он рыдал над ее могилой в полночный час, когда царящий в тревожном эфире дух шлет сонмища чудовищ меж небом и землей и тени их несутся под луной, подобно диким, беспокойным мыслям, теснящимся в грешной груди; так он скорбел среди высоких лип у ее могилы, и голова его покоилась на холодном камне.
Владетельный сеньор Вальтер Бургундский на заре своей юности был сражен прелестями пленительной Брюнхильды, несравненной красотой превосходившей всех своих соперниц; струившиеся по ее плечам локоны были чернее ночи, оттеняя сияющий блеск ее изящной фигуры; густой румянец на щеках был подобен западному небу; глаза не были подобны драгоценным камням, чей бледный огонь озаряет ночную тьму, чья неизмеримая глубина рождает в душе мысли о вечном – скорее, их лучистый свет озарял этот мир, зажигая сердца его сынов пламенем радости и любви. Брюнхильда стала супругой Вальтера, и они были равно воспламенены любовью и преданы друг другу, отдаваясь наслаждениям страсти, позабыв обо всем вокруг, качаясь на волнах ее чарующих грез. Тревожились они лишь о том, чтобы ничто не пробудило их от забвения, молясь о том, чтобы оно длилось вечно. Но тщетны те желания, что противоречат воле судьбы! С тем же успехом можно желать, чтобы планеты покинули путь, предначертанный им вечностью. Недолго длилась их безумная страсть; нет, она не остывала постепенно, сменившись безразличием – смерть похитила возлюбленную Вальтера во цвете лет, оставив его на ложе вдовца. Хоть горе его сперва и было безоглядным, он не остался безутешным, так как вскоре молодой дворянин обзавелся новой женой.
Сванхильда также была прекрасна, хоть природа и одарила ее иначе, чем Брюнхильду. Золотая волна ее волос сияла, подобно утренней заре, и лишь от волнения бледные лилии ее щек сменялись румяными розами; сложена она была с безупречной симметрией, но члены ее не были наделены роскошной полнотой животной силы; глаза ее ярко сияли, но свет этих звезд не ослеплял и скорее был теплым, нежным, а не волнующим и жарким. Будучи такой, она не могла возжечь в нем прежней страсти, но с ней его будни текли счастливо – она была спокойной, серьезной, но жизнелюбивой, стремясь во всем угодить мужу, восстановила порядок и уют в его доме, и ее присутствие чувствовалось во всем, что ее окружало. Ее мягкость и добросердечие сдерживали неистовый, буйный нрав Вальтера и в некоторой степени суетные и бурные порывы его души, стремившейся к недостижимым наслаждениям, обращая их к обязанностям и удовольствиям повседневной жизни. Сванхильда родила мужу двоих детей, сына и дочь; последняя была кроткой и терпеливой, как мать, вполне довольствуясь уединением, и даже в играх проявлялся ее спокойный характер. Вспыльчивость и нетерпеливость отца в натуре мальчика уравновешивались твердостью матери. Благодаря детям Вальтер нежно привязался к жене, и несколько лет прожил в великой радости; мыслями он часто возвращался к Брюнхильде, но без былого неистовства, подобно тому, как мы думаем о друге минувших дней, которого быстротечное время унесло от нас туда, где, как мы знаем, он счастлив.
Но облака тают в небе, цветы увядают, исподволь убегает песок в часах, и даже чувства человека тают, увядают и уходят, а вместе с ними и человеческое счастье. Переменчивое сердце Вальтера снова стало тосковать по упоительным грезам тех дней, что он проводил со своей пылкой возлюбленной Брюнхильдой – снова и снова ее страстный образ представал перед его взором в сиянии свадебного великолепия, и он начал проводить параллель между прошлым и настоящим; также и в его воображении, как водится, первое рисовалось ярчайшими красками, тогда как второе затуманивалось, и прошлое представлялось ему куда богаче удовольствиями, а настоящее беднее, чем было в действительности. Подобная перемена не ускользнула от Сванхильды, в связи с чем она с удвоенной силой стала заботиться о нем и детях, тем самым пытаясь вновь скрепить ослабевшие узы их брака; но чем больше она старалась, тем холоднее становился муж – он едва мог сносить ее ласки, и образ Брюнхильды все чаще овладевал его помыслами. Лишь дети, без чьей привязанности теперь он никак не мог обходиться, были ангелами, способными воссоединить их; оба любили своих детей, остававшихся единственным связующим звеном между ними. Но только зло, неглубоко пустившее корни, может быть вырвано из мужского сердца; клыки его впивались слишком глубоко, и Вальтер, поддавшись лихорадочному наваждению, не в силах был справиться справиться с собственным умопомешательством, под властью которого он оказался в столь краткий срок. Ночами, вместо того чтобы удалиться в супружескую спальню, он отправлялся на могилу Брюнхильды, где шепотом роптал: «Будешь ли ты спать вечно?»
Однажды ночью, когда он, распростертый на дерне, по обыкновению предавался скорби, чародей спустился с гор на поле смертельной жатвы, чтобы собрать для своих заклятий те травы, что растут лишь в земле, где упокоились мертвые и, словно напитавшись их могучей жизненной силой, обладают сверхъестественными свойствами. Увидев скорбящего, чародей приблизился к тому месту, где тот лежал.
«К чему ты, несчастный безумец, горюешь о том, что стало отвратительной массой плоти, ведь это всего лишь кости, нервы и вены? Целые народы погибали неоплаканными, и до того, как был создан шар земно, много миров превратилось в ничто – никто не лил над ними слез; так зачем же ты тщетно скорбишь о создании из праха, столь же хрупком, как ты сам, и, подобно тебе самому, недолговечном?»
Вальтер поднялся с земли и ответил: «Пусть те миры, что сияют на тверди небесной, оплакивают друг друга, исчезая. Воистину я, что сделан из глины, оплакиваю ту, что тоже из глины, но в глине этой проросло семя огня – суть его неподвластна стихиям природы, ибо она есть любовь, и во мне пылала божественная страсть к той, что теперь спит здесь, под этим дерном».
«Но разбудят ли ее твои стенания, и даже если так, не будет ли она укорять тебя за то, что ты тревожишь ее покой?»
«Прочь, бессердечный; тебе неведома любовь. О, если бы слезы мои могли смыть земной покров, скрывающий ее от моих глаз, и мой мучительный стон пробудить ее от мертвенной дремоты! Нет, она бы не упокоилась снова на своем земном ложе».
«Глупец, смог ли бы ты без содрогания взглянуть на то, что извергнет пасть могилы? Неужели ты все тот же, каким она знала тебя до разлуки, или печать времени не оставила следа на твоем челе? Не сменят ли ненависть и отвращение твою любовь?»
«Скорее звезды сойдут с небесной тверди, и солнце перестанет светить в небесах. О! если бы она снова явилась мне, если бы вновь припала к моей груди! Как быстро мы позабыли бы о том, что смерть и время когда-то разлучили нас!»
«Это всего лишь наваждение! Обман рассудка, порожденный кровью, что вскипает от паров вина. Я не желаю искушать тебя и вернуть ее с того света, не то бы ты скоро узнал, что я говорю правду».
«Но как! Как можешь ты вернуть ее мне? – воскликнул Вальтер, пав к ногам чародея. – О, если это и вправду тебе по силам, внемли моей искренней мольбе; если хоть капля человеческих чувств есть в твоем сердце, позволь моим слезам убедить тебя вернуть мне мою возлюбленную, и ты совершишь благое деяние, и увидишь, что это хорошо».
«Благое, благословенное деяние! – бросил в ответ чародей с презрительной улыбкой. – Для меня нет ни зла, ни добра, и воля моя неизменна. Но тебе ведомо зло, и ты жаждешь того, чего желать не следует. Я действительно могу вернуть ее тебе, но подумай, станет ли это благом для тебя. Подумай о том, как велика бездна между жизнью и смертью; мне по силам перебросить через нее мост, но не заполнить ее ужасные глубины».
Вальтер снова собрался было осыпать это могущественное создание страстными просьбами, но тот упредил его, сказав: «Молчи! Обдумай все как следует! Возвращайся ко мне завтра в полночь. Но я еще раз предупреждаю тебя: не тревожь мертвых».
Сказав так, таинственное создание исчезло. Напитанный ядом новой надежды, Вальтер не сомкнул глаз на своей постели; неистощимые запасы его фантазии плели перед ним сверкающую сеть будущих дней, глаза его увлажнились слезами восторга, и картины счастья сменяли друг друга. На следующий день он бродил по лесу, из опасения что воспоминания о недавних событиях его несчастной жизни способны помешать благословенным мыслям о том, что он снова увидит ее, снова сможет обнять ее, днем будет смотреть в ее ясные глаза, а ночью уснет на ее груди; лишь эти мысли занимали его, и у него не осталось ни малейших сомнений, и он забыл о предостережении загадочного старика.
Едва приблизился полночный час, он поспешил на кладбище, где чародей уже ожидал его на могиле Брюнхильды. «Принял ли ты здравое решение?» – спросил он Вальтера.
«О, верни мне предмет моей пламенной страсти! – порывисто и горячо воскликнул тот. – Не медли и сделай доброе дело, иначе я умру этой же ночью; моя неутоленная страсть поглотит меня, если я больше не увижу ее лица».
«Что же, – ответил старик, – возвращайся завтра в тот же час. Но я снова по-дружески предупрежу тебя: не тревожь мертвых».
Измученный нетерпением, Вальтер готов был броситься к его ногам, чтобы тот исполнил его желание, причинявшее ему невыносимую муку, но чародей исчез. Безудержно и дико рыдая, он лежал на могиле той, которую боготворил, покуда на востоке не занялся серый рассвет. Днем, который казался ему самым длинным из всех дней в его жизни, он бродил туда-сюда в нетерпении и беспокойстве, бесцельно, погруженный в свои думы, словно встревоженный убийца, вспоминающий о своем первом кровавом злодеянии; свет вечерних звезд вновь застал его в назначенном месте. В полночь там появился и чародей.
«Поразмыслил ли ты как следует?» – спросил он, как и в прошлую ночь.
«О чем мне размышлять? – нетерпеливо бросил Вальтер. – Мне нет нужды думать; я прошу тебя исполнить обещанное – то, что принесет мне счастье. Или ты насмехаешься надо мной? Если так, прочь с глаз моих, пока я не поднял на тебя руку!»
[14] Перевод справки об авторе и рассказе Е. Шатской.
Конец ознакомительного фрагмента.