Вампиры. Происхождение и воскрешение. От фольклора до графа Дракулы: читать начало книги онлайн

В 1887 году Уилки Коллинз опубликовал еще один рассказ, который мог повлиять на Стокера – на этот раз короткий рассказ в его серии «маленьких романов» под названием «Мисс Мина и Жених». Полное имя героини – Вильгельмина. «Я ношу христианское имя моей немецкой матери», – говорит она. «… все мои друзья, в те дни, когда у меня были друзья, называли меня Мина». Этот рассказ, очевидно предназначенный для неприхотливых читателей железнодорожных романов, повествует о том, как Мина попадает под чары простого слуги, что заставляет ее ощущать себя «новой женщиной». Возможно, Стокер нашел имя своей героини у Уилки Коллинза, а не у «Монаха» Льюиса. Если так, то и вампир, и жертва могли быть вдохновлены одним и тем же литературным воображением – Уилки Коллинза. По какой-то причине многие героини Стокера имеют имена, начинающиеся с буквы «М».

Тем не менее, несмотря на все эти связи, граф Дракула был чем-то большим, нежели синтетическим литературным созданием. Брэм Стокер жил им. Независимо от того, откуда произошло христианское имя Мины, ее фамилия была заимствована у Джозефа Харкера, одного из команды художников-декораторов, нанятых актером-антрепренером Генри Ирвингом в театре Лицеум. Харкер позже вспоминал, что Стокер «присвоил мою фамилию для одного из своих персонажей». Театральная легенда гласит, что идея «Дракулы» была впервые предложена Стокеру во время долгих обсуждений подходящих ролей для Ирвинга, проводимых в Клубе бифштексов за театром Лицеум. Ирвинг, Стокер и Холл Кейн регулярно встречались там после представления, чтобы попробовать – за отбивной или двумя – адаптировать пьесы или рассказы к уникальным талантам Ирвинга: редко какая пьеса выходила на сцену Лицеума без изменений.

В один знаменательный день, 30 апреля 1890 года – месяц спустя после того, как Стокер впервые начал свои рабочие заметки для «Дракулы» – к ним присоединился Арминиус (Арминий или Герман) Вамбери, выдающийся венгерский ориенталист из Будапештского университета. Многие темы для обсуждения на этих встречах касались сверхъестественного – например, Вечный Жид, Летучий Голландец, Демон-любовник, – но Ирвинг уже сыграл их всех в той или иной форме. Стокер, как напоминает нам его последний (и лучший) биограф Джеффри Ричардс, был «пропитан атмосферой сверхъестественного таких постановок, как «Корсиканские братья», «Фауст» и «Колокола»». В 1894 году, например, Ирвинг приобрел сценическую адаптацию «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда», но никогда не исполнял эти роли.

Как позже вспоминал Холл Кейн: «Правда в том, что в личности великого актера, каким был Ирвинг, доминирующим элементом на протяжении многих лет был сдерживающий фактор». По словам Стокера, обсуждаемые ими роли часто были «слишком молодыми… слишком грубыми… [или] слишком высокими»; тем не менее они упорно продолжали, и «разговор склонялся к странным темам… Ирвинг всегда говорил, что Кейн когда-нибудь напишет великое произведение о странностях». К сожалению, нет доказательств того, что Стокер обсуждал какие-либо аспекты вампирской легенды или даже Трансильванию с Вамбери, который никогда не публиковал ничего на эту тему.

Однако вполне возможно, что на одном этапе Брэм Стокер рассматривал возможность создать персонаж графа Дракулы специально для Ирвинга, в специально написанной драматической версии: в память о ночи 30 апреля 1890 года Вамбери делает мимолетное появление в «Дракуле» как «друг Арминиус» Ван Хельсинга, мировой авторитет по воеводе или князю Дракуле и вампирам (которым он не был – и не считал свой вклад в историю, если таковой был, достаточно важным, чтобы упоминать в своей автобиографии). Возможно, Вамбери упомянул мимоходом какой-то разговор, который он вел с И. Богданом, своим коллегой из Будапешта, в то время готовившим первую большую биографию Влада Цепеша.

В итоге Ирвингу так и не довелось сыграть роль графа. Когда Стокер организовал чтение книги в сокращенной версии, чтобы защитить авторские права на театральную постановку в мае 1897 г, по семейной традиции Ирвинг счел эту небрежную постановку «ужасной». Почему Ирвинг был так бестактен, неясно; возможно, это было потому, что вокальные трюки графа-вампира, а также некоторые черты его характера и физические манеры (особенно его мелодраматическая привычка держать женщин на расстоянии вытянутой руки и кричать на них) напоминали Ирвингу его выступления в последние годы работы в Лицеуме. (По словам одного критика того времени, «шипящий и ужасный голос» Ирвинга стал слишком хорош; Шоу называл его представления по Шекспиру «Бардоцидом»!) Если это так, то отношения между Джонатаном Харкером (часто рупором Стокера) и графом могут рассказать нам больше о деловых отношениях директора-распорядителя с его работодателем, чем о личных воспоминаниях Стокера о Генри Ирвинге, опубликованных в 1906 году вскоре после смерти Ирвинга. «Личные воспоминания» в основном состоят из 757 страниц поклонения герою, смешанного с восхищением. Холл Кейн в своем некрологе о Стокере написал: «Никогда не видел, никогда не ожидаю увидеть такой поглощенности жизни одного человека жизнью другого». Или, возможно, Кейн просто шутил…

Отношения начались очень странно. Стокер, тогда молодой дублинский государственный служащий и внештатный театральный критик, был настолько вдохновлен исполнением Ирвингом «Сна Евгения Арама» Томаса Гуда (1831), и особенно чувством его доминирования, что, когда Ирвинг «рухнул, почти лишившись чувств» в конце, Стокер испытал приступ «чего-то вроде истерики». Этот инцидент, по-видимому, помог убедить его, что он должен оставить свою карьеру в Дублине, и в конечном итоге он присоединился к Генри Ирвингу, в Лондоне как «его верный и преданный слуга» – занимаясь счетами, организовывая туры и удерживая «выдающихся зрителей» в фойе, когда они делали Ирвинга «депрессивным и нервным». Но к тому времени, когда был написан «Дракула», Лицеум находился в бедственном положении и Ирвингу становилось все труднее работать. Стокер начинал понимать, что удовлетворение его гигантского эго стало для него постоянной работой. В 1898 году произошел пожар на складе, за которым последовал финансовый крах в 1902 году.

Замечания директора-распорядителя в этот период (обычно касающиеся финансов, но иногда и репертуара – он даже помогал с некоторыми текстами) характерно принимались снисходительно, если не с полным пренебрежением. Мы видели, как Ирвинг любил представлять Стокера известным зрителям, таким как сэр Ричард Бёртон или Арминиус Вамбери, после шоу, и «преданный слуга» продолжал наслаждаться этим аспектом своей работы с восторженными глазами и никогда не покидавшим его энтузиазмом охотника за скальпами. «Личные воспоминания» полны списков имен знаменитых людей, некоторые из которых занимают несколько страниц. Но по мере того, как Ирвинг становился более капризным, он также, парадоксальным образом, становился более зависимым. Один из авторов сборника «Мы видели, как он играл» (1939) об искусстве Ирвинга вспоминает случай, когда актер-антрепренер потерял самообладание перед публикой: «Пожалуйста, остановитесь. Я не могу для вас декламировать – или сказать пару слов для вас – или назвать себя. Эй, Брэм, Брэм, сюда…». Из-за этого Стокер больше не мог быть уверен в своем уважении к Ирвингу – это было для него очень значимо. Странная смесь поклонения и благоговения, пронизывающая «Личные воспоминания» (о двадцати восьми годах службы), вероятно, была наследием этого периода. Возможно, что для Стокера, как и для Полидори, вампир как требовательный работодатель был ключевым уравнением. Но наиболее вероятная связь между Ирвингом и Дракулой заключается в том, что манеры графа были вдохновлены выступлениями актера на сцене Лицеума, а не его личностью.

Дракула отличается от предыдущих литературных графов-вампиров не только потому, что он старый актер, переживающий свой расцвет, но и потому, что он также военный деятель, который периодически вспоминает о своих военных успехах в далеком прошлом, в кампаниях по изгнанию турок с его территории. И здесь исторические исследования Брэма Стокера становятся интересными. Дракула мало чем обязан Турнефору, Кальме и другим источникам, которые были разграблены в период Рутвена; но мы знаем, что Стокер нашел имя «Дракула» в книге, которую он читал, «Описание княжеств Валахии и Молдавии» Уильяма Уилкинсона (1820), в библиотеке музея Уитби, подписной библиотеке и купальне 19 августа 1890 года. Как Джонатан Харкер в романе, он мог затем получить дополнительную информацию в Британском музее. Недавние книги о жизни и временах Влада Цепеша предполагают, что Стокер проявил исследовательский интерес к этой теме, но один взгляд на его позднюю книгу «Знаменитые обманщики» (1910) ясно показывает, насколько небрежно Стокер относился к своим источникам – и это, когда он пытался написать серьезный роман. В этот раз он еще меньше интересовался исторической точностью; в лучшем случае, он искал имя (которое в конце концов стало названием), прошлое (некоторые воспоминания) и, возможно, физическое описание. Исследования, которые он проводил, всегда были направлены на написание романа.

Брэм Стокер наделил своего Дракулу титулом графа, происхождением от секеев, домом в Трансильвании и замком у перевала Борго. На самом деле Влад Дракула имел титул воеводы или князя, секеи происходили из Венгрии, а не из Трансильвании, его дом находился в Валахии, а замок в Поэнари, далеко от границы Трансильвании и Буковины. Другими словами, Брэм Стокер был больше заинтересован в сказочном антураже (Трансильвания, земля «ведьм и гоблинов», согласно одному из его источников), готическом злодее с трехсложным именем (они, как правило, были «графами», членами угасающей аристократии и почему-то часто венграми) и атмосфере экзотики. Как он написал в начале «Дракулы», его основной целью было создать «историю, почти противоречащую возможностям современных убеждений». Так что граф, отдаленно связанный с вождем гуннов Аттилой и живущий в землях за лесами, вполне для него подходил. Когда позже американский журналист спросил его, знает ли он что-нибудь о Трансильвании, Стокер откровенно ответил: «Деревья – это деревья, горы – в общем, горы, независимо от того, в какой стране вы их найдете, и одно описание подходит всем».

В любом случае, из множества источников о правлении Влада, которые впоследствии были обнаружены (включая шесть памфлетов, написанных в разное время и для разных целей), только четыре были в каталоге Британского музея, когда Стокер готовил свой роман: отчет о зверствах Влада, опубликованный в Бамберге в 1491 году, с гравюрой на обложке, которая имеет определенное сходство с чертами лица графа Дракулы; английский перевод (1574) «Космографии» Себастьяна Мюнстера, который содержит краткий отчет о правлении Влада; «Общая история турок» Ричарда Ноллса (1603), где рассказывается о пристрастии Влада к «острым кольям»; и запись об аресте Влада, заказанная Папой в 1462 году. Но нет никаких доказательств того, что Стокер их читал, и ему гораздо больше нравилось придумывать историю (из обрывков и кусочков) по ходу дела. «Описание княжеств Валахии и Молдавии» Уилкинсона, книгу, которую Стокер читал и аннотировал в Уитби, заметно запутана в вопросах истории – какой Дракула был каким – и никогда не упоминает имя Влад.

Влад IV, или Влад Цепеш, был воеводой Валахии в 1448 году, с 1456 по 1462 год и в 1476 году. Влад III, предыдущий воевода, был известен как «Дракул», или «Дракон», – вероятно, потому что он был членом Ордена Дракона, обещавшего сражаться с турками. Когда Влад Цепеш унаследовал имя, «Дракул» также стало означать «Дьявол» – в том числе из-за зверств, которые он совершал (насаживание на кол, сжигание, обезглавливание и т. д.) в боях с турками, которые заключили его в тюрьму в молодости и научили его ценности тактики террора. «Драк» означало дракон, «ул» означало принадлежность чего-либо, а «а» означало «сын», так что «Дракула» означало «сын дракона».

Различные легенды, связанные с Дракулой, появились благодаря памфлетистам, которые использовали эту историю для различных целей (ни одна из них, кстати, не была связана с вампиризмом, и очень немногие касались Трансильвании). Памфлет 1491 года из Бамберга, который Стокер мог бы прочитать – если бы смог справиться с верхненемецким языком: он бы увидел картину – описывает его различные зверства с явным удовольствием, а затем рассказывает о переходе Влада в римско-католическую веру. В России времен Ивана Грозного Влад стал известен как «суровый, но справедливый правитель своего народа». В некоторых памфлетах Влад представлялся как бывший и будущий князь, подобно Артуру, Карлу Великому или спящему Барбароссе, который восстанет из мертвых, когда нация окажется под угрозой, – репутация, которая сохранилась до наших дней. Я хорошо помню, когда я был в Румынии в середине 1970-х годов, когда обсуждались официальные коммунистические партийные мероприятия по случаю пятисотлетия со дня смерти Влада: должна была быть выпущена специальная почтовая марка, покойный президент Николае Чаушеску произнес важную речь о Владе как национальном герое (под «турками» подразумевались «Советы» и «Запад»), и много говорилось о том, как румыны предпочитают думать о воеводе Валахии как о «Цепеше», а не как о «Дракуле». Мне торжественно сообщили, что вампирскую связь подчеркивают и распространяют с заранее обдуманным злым умыслом «Запад», и, что еще хуже, скорее всего, она берет начало в Венгрии!

В других памфлетах раннего Нового времени Влад представлялся как гротескная фигура, подобная Ричарду III Английскому и Ивану III Московскому, чтобы в будущем режиме его могли презирать в политических целях, обычно для укрепления их собственной позиции. Существовала даже легенда о предыдущем воеводе, Владе Драконе, который якобы вставал из могилы на закате, чтобы присматривать за своей территорией. В легендах о Владе (или даже о его зверствах, которые обычно приписывались сборщикам налогов того времени) не было ничего уникального – даже его имя. Автор «Дракулы» успешно перепутал двух Владов, отца и сына, но вряд ли он был особенно заинтересован во всем этом; у него были другие вещи на уме.

Критик Людовик Флоу написал о творчестве Стокера, и в частности о «Дракуле»:

Литературные и исторические источники могут рассказать нам многое, но не всё. Когда сорокадвухлетний Брэм Стокер впервые задумал роман, у него на уме были не только книги. Флоренс Стокер, его вдова, вспоминала в 1927 году: «Когда он работал над «Дракулой», мы все его боялись… казалось, он был одержим духом этого произведения». Был ли он, как Джонатан Харкер, покорной жертвой соблазнительного вампира, которого, как ему казалось, он видел раньше? Был ли он, как граф Дракула, могучим, животноподобным существом инстинктов, который думал, что может раскрыть скрытую сексуальность даже у самой сдержанной английской девушки? Нуждался ли он в ком-то вроде графа, чтобы держать свои сексуальные порывы в узде – «этот человек принадлежит мне»? Или он, объятый ужасом, наблюдал за происходящим? Большинство объяснений кровосексуальной травмы Стокера (в виде его кошмара о принадлежности этому человеку) заставляют его казаться банальной версией одного из более печальных случаев психиатра Рихарда фон Крафт-Эбинга, с грубыми отрывками, написанными на латыни. Говорят, что это было связано с детским опытом кровопускания в больнице Дублина и страхом перед врачами; или с детской болезнью и подсознательным желанием съесть своих младших братьев; или потому, что он заразился третичным сифилисом в 1890 году (или это было в 1897-м); или потому, что холодность его жены заставила его обратиться к проституткам (так что он чувствовал себя виноватым и разочарованным одновременно); или потому, что он был одержим менструацией. Для всего этого пока нет ни малейшего устойчивого доказательства.

Сам Брэм Стокер, кажется, считал «Дракулу» простой приключенческой историей, которая также была христианской аллегорией – одиннадцать школьников против сил тьмы. Смысл романа явно гораздо глубже, чем он осознавал (в противном случае, помимо всего прочего, как можно объяснить ее непреходящее очарование), но насколько? Травму невозможно полностью восстановить, но если придерживаться книги, то многочисленные связи, установленные между кровью и сексуальным посвящением (связи, которые, разумеется, никогда не исследуются явно), предоставляют некоторые интересные указания. Одно возможное (если не особенно оригинальное) прочтение выглядит следующим образом. Когда Дракула кусает Люси, становится ясно, что она впревые прошла «инициацию». Однако вампир пьет не только ее кровь, ведь мужчины, которые ее любят, также переливали свою кровь в ее вены (Ван Хельсинг усмехается при мысли, что они все на самом деле стали «мужьями»); когда она теряет свою жизненную силу, они тоже теряют свою. Дракула также говорит Мине, что она стала «плотью от моей плоти […] родственной душой» через половое сношение с вампиром, но Ван Хельсинг не будет доволен, пока Люси Вестенра и Мина Харкер не станут снова теми скромными молодыми леди, какими они были раньше, поэтому он объясняет другим «мужьям» (которые также находятся в опасности, но иного рода), почему так важно не поддаваться вере в то, что желания плоти так же приятны, какими кажутся. Люси спасти уже слишком поздно (она «умерла» и восстала в новой, крайне соблазнительной инкарнации), но «та замечательная мадам Мина», у которой «разум мужчины… и сердце женщины» (сочетание, которое Стокер сам, кажется, находил почти столь же привлекательным, как и восхитительную Люси, бродящую по кладбищу), все еще может быть спасена, чтобы стать хорошей женой для Джонатана и хорошей матерью для их ребенка. Проблема в том, что в каждом из нас есть что-то от Дракулы. «Это зло пустило глубокие корни во всем хорошем, – говорит Ван Хельсинг, – в почве, лишенной святых воспоминаний, оно не может покоиться».

Как и падший ангел у Мильтона, Дракула может быть метафорой выбора, который мы все должны сделать. Однако в этом случае христианские средства недостаточны, поэтому Ван Хельсинг использует как оружие фольклора, так и оружие современной науки. Современная наука, например в форме переливаний крови, прямо связана с подавлением сексуального влечения – одной из неизбежных неудовлетворенностей цивилизации. Если это толкование верно, то «Дракула» является манифестом подавления влечения. Что бы ни снилось Брэму Стокеру, это должно было его очень сильно пугать.

Травма, конечно, могла касаться «неведомого страха» совершенно другого рода. Николай Гоголь, Алексей Константинович Толстой и Иван Тургенев написали свои фольклорные произведения о вампирах в те времена, когда царская цензура была особенно строга, и, представляя их как крестьянские сказки, смогли провести явную аналогию между вампиризмом и казаками или помещиками. Очевидно, тема вампира очень хорошо подходит для исследования отношений, связанных с проявлением власти – политической и социальной, а также психологической, как указал Жан-Жак Руссо. Диалектика господина и раба могла бы быть переписана как вампирские отношения, которые одинаково унижают обе стороны. Реакции на крестьянских вампиров XVIII века могут быть связаны с шатким положением и влиянием Римско-католической Церкви в тех областях, где укоренилось греческое православие или дохристианская магия (вампир как сатирическая проекция, своего рода зеркальное отображение преосуществления). Экзистенциалисты сегодня могут интерпретировать силу толпы как вампирическую (вампир – это другие люди). Два основных развития в жанре вампиров XIX века были связаны (на массовом уровне, особенно во Франции) с образом милорда Росбифа в Европе. Независимо от того, был ли дьявольский аристократ доминирующим и саморазрушительным или подчиненным и саморазрушительным, литературный (в отличие от фольклорного) вампир, которого он представлял, мог иметь какое-то отношение к английскому империализму.

Форма, а также содержание, которые принял «Дракула» в эпоху высокого империализма, казалось бы, подтверждают это последнее предположение. Форма представляет собой серию (в основном напечатанных на машинке) документов, собранных в коллаж, все они представляют точки зрения «посвященных» и все касаются одного персонажа, который не вносит ни одного документа сам («ненужные вещи были исключены… все записи точно современны, даны с точки зрения и в пределах знаний тех, кто их создавал»). Стокер мог даже отказаться от начального «Мюнхенского раздела» романа – из своих рабочих заметок, позже переработанных в «Гостя Дракулы», – частично потому, что он содержит письмо от самого графа. «Точки зрения» персонажей Стокера – старого (и довольно бестактного) профессора, глубокомыслящего врача (у которого есть странное убеждение, происходящее от Ницше, что «он от рождения может обладать исключительным разумом»), молодого адвоката, английского лорда, девушки из высшего среднего класса (от которой не ожидается, что она будет работать) и невероятно компетентной девушки из среднего класса (которая научилась зарабатывать на жизнь) – таким образом встроены в форму книги.

Образ общества, который постепенно вырисовывается через эту форму, можно выразить в терминах убеждений, разделяемых всеми «посвященными». Рабочий класс ассоциируется с такими аспектами, как мюзик-холл, пьянство, алчность и трогательная покорность вышестоящим; женщины, как правило, считаются легкомысленными и покорными (большинство проблем во второй половине книги возникает из-за того, что Мину Харкер держат в неведении другие «посвященные», и все выражают удивление по поводу ее «компетентности») или, после замужества, потенциальными дикими животными (как в песнях мюзик-холла) – даже Дракуле приходится «жениться», чтобы это понять; цыган презирают (и обычно ассоциируются с другими друзьями Дракулы – крысами и волками); все, что связано с Востоком, по умолчанию не вызывает доверия, и «поиск» «посвященных» направлен на предотвращение колонизации Англии графом (его поведение представляет собой обратное отражение того, что объединяет американских, голландских и английских «посвященных»). Хотя они могут использовать новейшие достижения науки и техники, «посвященные» ведут оборонительный бой в пользу «мира, который мы вот-вот потеряем», и травма выражается, что достаточно характерно, как христианский крестовый поход. Год выхода «Дракулы» – 1897-й, год Бриллиантового юбилея королевы Виктории, – был выбран Лениным для обозначения апогея империализма, высшей стадии капитализма. В целом протестантское христианство Стокера было недооценено недавними критиками, которые вместо этого сосредоточились на эпизодах в книге, поддерживающих их тезисы о гендере и идентичности. Это был также год, когда Зигмунд Фрейд начал свои психоаналитические исследования. Сначала рациональный читатель думает, что «посвященные» совершенно безумны, но постепенно, с доктором Сьюардом, он или она начинают понимать, что поведение сумасшедших действительно «является индикатором прихода и ухода графа». И, поддерживая их действия, читатель принимает их убеждения. Не зря такие квесты часто ассоциировались со святым Георгием, бесстрашным защитником Непорочной Девы и убийцей крылатого «Дракула» – дракона, дьявола или вампира.

Одним из экспертов, с которым консультировался Брэм Стокер (с ним он переписывался с середины 1880-х годов), был оксфордский специалист по восточным языкам и член колледжа Всех Душ, профессор Макс Мюллер. Действительно, исследовательские заметки Стокера предполагают, что идея сделать графа Дракулу «секеем» и кровным родичем вождя гуннов Аттилы пришла ему после прочтения цитаты из работы Мюллера о мадьярском языке. Цитата подразумевала, что гунны контактировали с секейскими племенами в V веке, и это было преобразовано в романе в утверждение Дракулы, что «в наших венах течет кровь многих храбрых рас, которые сражались как львы за господство… какой дьявол или какая ведьма были так велики, как Аттила, чья кровь течет в этих венах?… Разве удивительно, что мы были народом завоевателей; что мы были гордыми?… [Но] воинственные дни закончились. Кровь слишком ценна в эти дни бесчестного мира; и слава великих народов подобна сказанию минувших дней». Предполагалось, что профессор Мюллер (родившийся в Дессау) мог быть одним из прототипов для профессора Ван Хельсинга (из Амстердама). Стокер и Мюллер встречались как минимум дважды, один раз в Лицеуме, один раз в Оксфорде. Также возможно, что в сознании Стокера, скрытая под крестовым походом против империи носферату, лежала некая вселенская расовая борьба – между представителями современного англосаксонского народа, с добавлением американского, и представителем 1400-летней линии Аттилы, вождя гуннов. Если это так, интересно, что в то время, когда Стокер начал переписку с Максом Мюллером, профессор исследовал происхождение древнего символа свастики как «универсального солнечного символа» и участвовал в англо-германских дебатах о том, принадлежит ли этот «универсальный символ» к истории «арийских народов». В заметках Стокера Ван Хельсинг начинал как «немецкий профессор истории» по имени Макс. Он тоже должен был быть заинтересован в вырождении народа.

Вскоре после публикации «Дракулы» Брэм Стокер помог организовать благотворительное представление в честь Бриллиантового юбилея в Лицеуме 25 июня 1897 года для индийских и колониальных войск, собравшихся в Лондоне. Его комментарии по этому поводу в данном контексте поучительны: «Войска, – писал он, – представляли каждый цвет и этническое разнообразие человеческой расы, от угольно-черного до желтого и коричневого и вплоть до светлого типа англосаксонца, вновь выращенного в новых землях за морем». Он добавил, что последующее благотворительное мероприятие, на этот раз в честь коронации Эдуарда VII в 1902 году, собрало 1000 гостей «из всех уголков мира и всех рас под солнцем. По типу и цвету они могли бы иллюстрировать лекцию по этнологии или краниологии. Некоторые были из центра самой дикой части Африки, недавно попавшей под господство Британии… один из них был королем, чья чернота кожи была за гранью мыслимого». Это было лебединой песней Лицеум-театра. Оба события Стокер противопоставил в первом томе своих «Личных воспоминаний о Генри Ирвинге» визиту на военный корабль США «Чикаго» 3 июня 1894 года по приглашению адмирала Эрбена:

Ссылаясь на изречение адмирала, Стокер заключил – без малейшего намека на иронию, – что визит «Чикаго» иллюстрирует известную фразу «Кровь гуще воды». Вышло так, что это краткий итог «Дракулы»…

Карл Маркс любил читать страшные рассказы Гофмана и Дюма-отца, чтобы отдохнуть перед сном. Когда он искал убедительный образ для характеристики атрибутов капитала, в главе X «Капитала» (1867, перевод 1887-го, о рабочем дне), он выбрал целую серию фантастических образов, объединяющей темой которых была кровь. «Капитал – это мертвый труд, – писал он, – который, подобно вампиру, живет, только высасывая живой труд, и живет тем больше, чем больше труда высасывает». Он упоминал «оборотня, жаждущего прибавочного труда» и тот факт, что «продление рабочего дня утоляет вампирскую жажду живой крови труда лишь в незначительной степени». Капиталистический процесс «поглощает неоплаченный труд». Какой образ способен лучше послужить иллюстрацией теории о том, что чем больше неоплаченного труда капиталист может извлечь из рабочего, тем больше его прибыль? «Красное море» рынка труда таким образом можно увидеть как питающее, казалось бы, вечную жизнь. Но Маркс пошел дальше. Когда (в той же главе) он искал сравнение между исторической эволюцией английской фабричной системы и набором экономических отношений (через историю), он обратился к господско-крестьянским отношениям в дунайских княжествах и охарактеризовал это образом «валахского боярина». Кем был этот «валахский боярин», требовавший, чтобы значительная часть времени крестьян была посвящена его владетельному имению? Источник, который цитирует Маркс (Elias Regnault’s Histoire des Principautes Danubiennes, 1855), дает ответ и, возможно, объясняет, почему этот образ запомнился ему. «Валахский боярин» был не кем иным, как Владом Цепешем, Владом Дракулой, чья история «показывает, как он относился к богатым и могущественным, и показывает также, как он относился к смиренным»:

Английский перевод «Капитала» был впервые опубликован в 1887 году. «Валахский боярин» Карла Маркса таким образом стал первой ссылкой на Дракулу как символического персонажа (а не исторического) на английском языке.

Брэму Стокеру было о чем помечтать…

Часть II

Антология