Боспор Киммерийский и Великая степь: читать начало книги онлайн

В археологических реалиях миграции кочевников, сопровождавшиеся распространением их власти на земледельческие народы, могли найти самое различное воплощение. Вновь обращаясь к скифской проблематике, можно указать, что сторонники «автохтонной» гипотезы происхождения скифов обычно большое внимание уделяют фактам, свидетельствующим о некой преемственности между предскифской и скифской эпохами, проявляющейся в керамических формах, особенностях погребального обряда и пр.[209] Если это так, то, казалось бы, о миграции кочевников с востока, повлиявшей на формирование скифской культуры, говорить вообще не приходится. Однако отмеченный факт преемственности вряд ли можно считать бесспорным доказательством отсутствия миграций, в подтверждение чего имеются некоторые археологические наблюдения. Так, для раннего этапа скифской истории можно привести курган Перепятиха в лесостепном Поднепровье, являющийся основным в курганной группе (рис. 4)[210]. Обнаруженные здесь находки позволяют уверенно судить, по крайней мере, о двухкомпонентности местного культурного комплекса: предметы конского снаряжения, типы оружия являются степными, а керамика — местная, обычная для земледельческого населения. Та же самая двухкомпонентность фиксируется в более поздних Воронежских курганах, но выступает она несколько в ином облике. Самые ранние из Воронежских курганов относятся к концу VI — началу V в. до н. э.[211], они, как представляется, принадлежат пришлой военно-аристократической верхушке. Как и в Перепятихе, их отличает богатство погребального инвентаря, обилие оружия и пр. В курганах, естественно, имеется и керамика, но на сей раз она сильно отличается от посуды местных земледельцев, так называемой городищенской. Такое явно намеренное неприятие посуды местных типов, возможно, объясняется тем, что военно-аристократическая верхушка, которой принадлежат Воронежские курганы, утвердилась здесь в результате миграции из Днепровского Левобережья[212], т. е. из сравнительно недалеко расположенного района. Есть основания предполагать, что при переселениях на такие небольшие расстояния, осуществляемых относительно крупными и хорошо организованными группами населения, могли складываться некоторые культурные атрибуты, характерные только для этих этнических групп. Возможно, это проявлялось в сложении определенных стереотипов, мешавших культурным заимствованиям из среды подчиненного населения. Вообще же выделение двух типов миграций — на короткие расстояния (short-distance) и на дальние расстояния (long-distance) — в теоретическом отношении представляется очень полезной[213].

Еще раз несколько отвлекаясь от археологических материалов, в связи со сложностями возможных культурных трансформаций у кочевников можно привести пример, зафиксированный письменной традицией, относящийся к сравнительно позднему времени. Хорошо известно, что при завоевании монголами Ирана и Ирака отряды золотоордынского хана Берке сражались в составе войск Хулагу. После конфликта, возникшего между двумя монгольскими предводителями (впоследствии он вылился в десятилетия вражды между Хулагидами и Джучидами), Берке приказал своим войскам вернуться в Золотую Орду, но, если такое возвращение окажется невозможным, позволил им уйти в Египет. Дружба Золотой Орды с этой страной началась как раз с 60-х гг. XIII в.[214] Обстоятельства сложились так, что часть его войск действительно была вынуждена направиться в Египет, где им был оказан самый теплый прием[215]. Первый отряд, насчитывавший более двухсот всадников, прибыл туда в 1262 г.[216], затем пришел более крупный тысячный отряд[217]. Известно также о появлении в Дамаске двухсот конных и пеших монголов, бежавших сюда вместе с женами и детьми[218]. Можно предполагать, что в результате этих событий на службу к египетскому султану перешло 2–3 тысячи золотоордынцев, а если учесть их жен и детей, то эта цифра должна еще более возрасти. Все они, разумеется, приняли ислам и в культурном отношении, как можно полагать, довольно быстро растворились среди подданных султана, но, возможно, сохранили положение привилегированных воинских отрядов. Тем не менее, вряд ли стоит надеяться на получение каких-нибудь археологических подтверждений данного исторического факта[219].

Сказанное выше заставляет согласиться с точкой зрения, что проследить миграции по археологическим материалам — задача поистине огромная, почти необъятная[220]. Сложность задачи, тем не менее, совсем не означает, что изучение миграций должно находиться на периферии современной археологической науки.

Татаро-монгольское завоевание как пример миграции кочевников

Постановка этого вопроса, вероятно, может вызвать некоторое удивление, поскольку принято считать, что миграции по большей мере являлись спонтанным, постепенным процессом, а татаро-монгольские завоевания стали результатом серии хорошо спланированных походов, осуществленных армией могучей империи Чингис-хана и его преемников. Л. Н. Гумилев, к примеру, категорически возражал против отождествления монгольских походов XIII в. с обычными миграциями. Под последними, как говорилось выше (см. гл. 2, раздел «Динамика степей Евразии»), он понимал расселение мелких групп кочевников на степных окраинах, имевшее место в период усыхания аридной зоны. У монголов же, по его словам, победу одерживали «не рыхлые скопища кочевников, а хорошо организованные мобильные отряды, после боевых кампаний возвращавшиеся в родные степи»[221]. В известном смысле Л. Н. Гумилев был, безусловно, прав, но все-таки его идея о «завоевании без переселения» представляется немного искусственной, и ирония Л. С. Клейна по этому поводу была отчасти оправдана[222], но только отчасти. В действительности в отношении татаро-монгольских завоеваний следует признать, что со времени Великого переселения народов цивилизация не знала столь грандиозных изменений в политике, общественной жизни и культуре, столь масштабных перемещений отдельных родов и целых племен[223], иными словами, их трактовка как своеобразной миграции вполне допустима.

Не следует забывать также, что крупные миграции номадов вообще, как правило, являлись результатом некого политического решения кочевого народа, предпочитавшего найти новые земли для обитания, нежели защищать старые от натиска врагов[224]. Уже неоднократно говорилось, что обретение новой родины номадами было связано с серией весьма продолжительных войн. Монголов с их земель никто не выгонял, и концепция «падающего домино» в этом отношении абсолютно неприемлема. В принципе, уже в этом можно видеть явное отличие их завоеваний от «обычной» миграции, прочие отличия прежде всего заключаются в большей масштабности и лучшей организации их распространения на обширнейших пространствах Азии и Европы. Рассматривая татаро-монгольские завоевания как вид миграции, попытаемся обратить внимание на некоторые ее существенные моменты.

Важным событием начального этапа этих завоеваний на западе, как известно, стал поход Джебэ и Субедэя. Арабские источники сообщают, что во время преследования бежавшего Хорезмшаха к монгольскому войску присоединилось «много войск мусульманских и неверных, а также и (много) негодяев, замышлявших грабежи и бесчинства»[225]. Перед походом на Грузию к Джебэ и Субедэю присоединился также некий Акуш, собравший вокруг себя туркмен, курдов и др.[226] Как видим, уже в самом начале татаро-монгольских завоеваний в него включились выходцы из различных народов. Во время похода на Русь их войска состояли не только из монголов, но и из тюрок, киданей, китайцев, чжурчжэней, тангутов и др.[227] Монголы лишь возглавили это полиэтничное движение.

Первое вторжение в Восточную Европу опять же было связано с походом Джебэ и Субедэя. Имеющиеся источники позволяют уверенно считать, что тумены монгольских полководцев появились в Предкавказье в 1222 г., нанеся здесь поражение аланам и половцам[228]. Крымский город Судак был захвачен ими, скорее всего, уже в начале 1223 г.[229], при этом в Крым татаро-монголы, вероятно, продвинулись зимой через замерзший Керченский пролив[230]. Затем монгольские полководцы повели своих воинов в половецкую степь и, притворным отступлением заманив русско-половецкое войско почти до Дона, разгромили его 31 мая 1223 г. в битве на Калке, которой в отечественной историографии уделяется очень большое внимание[231]. После этого, несмотря на очевидные успехи похода, Джебэ и Субедэй увели свои тумены в Монголию, и новый поход на запад состоялся лишь почти через 15 лет после этого. Тем не менее, еще до его начала, в 1229 г. и последующие годы, татаро-монголы провели военные акции в Прикаспийских степях, а также против Волжской Булгарии[232]. Военное напряжение на восточных рубежах половецкой степи ощущалось все больше и больше[233]. По свидетельству венгерского миссионера Юлиана, прибывшего к аланам в 1235 г., те отказывались сопровождать его дальше на восток, поскольку боялись татар, находившихся где-то поблизости[234].

Батый начал поход «к последнему морю» летом — осенью 1236 г. Численность его войска иногда сильно преувеличивали, но наиболее взвешенная точка зрения сводится к тому, что в нем насчитывалось не более 150 тыс. воинов[235], возможно, — 120–140 тыс., из которых собственно монголов было не более половины[236]. Л. Н. Гумилев, правда, считал, что армия вторжения была гораздо малочисленней, насчитывая в своих рядах 30 тыс. воинов[237], но этим подсчетам вряд ли стоит доверять. Крупная и хорошо подготовленная армия Батыя прежде всего совершила успешное нападение на Волжскую Булгарию[238], а затем, зимой 1237/38 гг., обрушилась на русские княжества. Не останавливаясь на перипетиях этого похода[239], напомню лишь, что Киев был захвачен в 1240 г., т. е. через 18 лет после первого появления татаро-монголов в степях Восточной Европы. Тогда же, по всей видимости, было нанесено окончательное поражение половцам. Половецкий хан Котян с остатками своего войска ушел в Венгрию, где вскоре сам Котян и его приближенные были перебиты, а орда ушла на Балканы[240]. Это, однако, совсем не означает, что в степях Северного Причерноморья «половцев-кыпчаков сменили кочевники татаро-монголы»[241]. М. Г. Крамаровский, в чем-то вторя Л. Н. Гумилеву, констатирует, что «в Дешт-и Кыпчак пришла армия, а не народ»[242]. Соответственно, основным населением Золотой Орды стали половцы, которые для выживания в условиях империи вынуждены были усвоить наиболее существенные составляющие «монгольского образа жизни»[243]. С этого времени в монгольской армии большинство рядового всадничества и часть командного корпуса стали составлять тюрки.

В 1241 г. начался большой поход Батыя вглубь Европы[244]. Тяжелые удары татаро-монголов обрушились на Польшу, Чехию, Венгрию и другие земли. Лишь узнав о смерти великого хана Угедея (11 ноября 1241 г.), Батый приказал своим войскам повернуть назад. Несмотря на несомненные успехи этого похода, дальнейшие завоевания на западе, базой для которых, вероятнее всего, должны были стать степи Паннонии[245], так и не были осуществлены. Становление империи Джучидов завершилось к 70-м годам XIII в. Тогда, после периода «бури и натиска», как его называют Д. М. Исхаков и И. Л. Измайлов, начался период стабилизации и расцвета великодержавия Золотой Орды[246]. Нетрудно подсчитать, что время «бури и натиска», если начинать его с вторжения в Волжскую Булгарию[247], заняло около 35 лет.

Кратко подводя итог сказанному о ходе татаромонгольских завоеваний, следует обратить внимание на ряд важных обстоятельств:

1. В монгольские завоевания, как и в миграции другого рода, включались самые различные народы. Движение кочевников и на сей раз было полиэтничным.

2. Перед масштабной завоевательной акцией имела место своего рода разведка, каковой следует считать поход Джебэ и Субедэя. В основном он затронул районы Подонья и Прикубанья.

3. Военное напряжение на восточных рубежах Дешт-и Кыпчака после этого продолжало ощущаться и, возможно, даже возрастало. Тем не менее, большой поход был предпринят лишь через 15 лет после разведки.

4. В результате завоевания степей Северного Причерноморья была уничтожена половецкая аристократия, часть орды вытеснена на запад, а остальная, скорее всего, включена в состав нового этнополитического образования.

5. Практически одновременно с завоеванием причерноморских степей было начато покорение земель, примыкающих к ним с севера.

6. После этих акций татаро-монголы провели поход в Центральную Европу, затронувший, прежде всего, Польшу, Венгрию и Балканы. Данную акцию опять же нельзя рассматривать как характерную только для завоевательного похода Батыя. Археологические источники достаточно уверенно фиксируют периодические вторжения кочевников на территорию Средней Европы, по крайней мере, со скифского времени[248].

7. Период завоеваний в Восточной Европе занял приблизительно 35 лет, после чего ситуация здесь в известном смысле стабилизировалась.

Все эти обстоятельства имеют значение не только для понимания монгольской экспансии в Восточной Европе. На мой взгляд, они дают основания для понимания миграций кочевников в более ранние эпохи. Монгольское завоевание показательно также и в отношении их последствий для самих завоевателей. Арабский писатель ал-Омари оставил по этому поводу любопытное свидетельство: «В древности это государство (степь Дешт-и Кыпчак. — Ю. В.) было страною кыпчаков, но когда им завладели татары, то кыпчаки сделались их подданными. Потом они (татары) смешались и породнились с ними (кыпчаками), и земля одержала верх над природными и расовыми качествами их (татар) и все они стали точно кыпчаками, как будто они одного (с ними) рода, оттого, что монголы (и татары) на земле кыпчаков вступили в брак с ними и остались жить в земле их (кыпчаков). Таким образом долгое пребывание в какой-либо стране и земле заставляет натуру человеческую уподобляться ей и изменять прирожденные черты согласно ее природе»[249]. Реальная история Дешт-и Кыпчака в это время была, конечно, значительно драматичней, чем почти идиллическая картина, обрисованная ал-Омари[250]. Тем не менее, современные исследователи практически единодушно считают, что монгольских черт в материальной культуре Золотой Орды очень немного[251]. Как признает Г. М. Крамаровский, в археологических материалах кочевнических комплексов основных ордынских территорий XIII–XIV вв. монгольский компонент трудно уловим[252]. Самый наглядный археологический признак этнополитических перемен этого времени в степях региона можно связать с исчезновением традиции ставить на курганах «каменные бабы», что, в свою очередь, диагностирует уничтожение культуры половецкой аристократии[253]. Есть веские основания считать, что монгольские отряды, оседая в иноэтничной среде, как правило, утрачивали свой язык и веру; в Золотой Орде постепенно усилилась роль кыпчацко-половецкого этноса[254]; в степи господствовали диалекты кыпчацкого тюркского языка, а после 1380 г. отюречивается и двор[255]. Тем не менее, ордынскую культуру нельзя назвать ни монгольской, ни кыпчацкой. Она сформировалась на основе интенсивного взаимодействия старой кочевнической половецкой линии и новой центральноазиатской, отобранной и адаптированной к потребностям единой империи[256]. Среди характерных нововведений этого времени можно назвать седло монгольского типа, детали конского снаряжения, убранство всадника (воинская шапка и пояс), пайцзы и т. д.[257] По моему мнению, история монгольского завоевания и формирования культуры Золотой Орды дает материал не только для понимания последствий монгольского завоевания[258], но и для серьезного теоретического осмысления этих процессов в более широком контексте.

В научной литературе о кочевниках юга России не очень часто обращают внимание на одно, на мой взгляд, очень важное обстоятельство. После миграции, связанной с татаро-монголами, имело место еще одно передвижение кочевников. Выше уже было сказано (см. гл. 2, разделы «Кочевые империи» и «Динамика степей Евразии»), что в конце XVI в. степи Джунгарии покинули ойраты, предки современных калмыков, направившиеся по степному коридору на запад. Как полагают специалисты, в начале XVII в. к границам России прикочевало около 280 тыс. выходцев из Джунгарии[259]. Трудно сказать, какими могли быть последствия этого переселения, если бы не существовало единое Русское государство и вообще военный баланс между степняками и оседлым населением не изменился коренным образом, но этот вопрос заслуживает специального рассмотрения.

Номады и оседлые народы. Соперничество на поле боя

Выше уже неоднократно говорилось, что номады по причине своей военной силы и мобильности во все времена создавали очень большие проблемы для соседних оседлых народов и государств постоянными набегами или даже масштабными завоеваниями. Оценивая такое положение, следует сразу же решительно отказаться от бытующего представления, что победы кочевнических армий достигались их подавляющим численным перевесом. Факты говорят как раз об обратном. Даже успех татаро-монголов, как было сказано в предыдущем разделе книги, крылся совсем не в сверхмногочисленности их войск[260]. Дело здесь в ином, и, прежде всего, в том, что культура номадов до известной степени вообще носит милитаризированный характер. Можно полагать, что эта особенность возникла изначально, с момента сложения кочевничества как особого хозяйственно-культурного типа, во всяком случае, уже у скифов труд воина, как свидетельствует Геродот, почитался выше всех других, считался благородным (Herod. II. 167). Ту же самую мысль Аммиан Марцеллин выразил в отношении аланов: «Все, кто по возрасту и полу не годятся для войны, держатся около кибиток и заняты домашними работами, а молодежь, с раннего детства сроднившись с верховой ездой, считает позором для мужчины ходить пешком, и все они становятся вследствие многообразных упражнений великолепными воинами» (Amm. Marc. XXXI. 2. 20). Более того, по существовавшим у номадов представлениям очень высоко ценилась смерть в бою[261]. Для подтверждения справедливости этого утверждения приведу еще одну цитату из сочинения Аммиана Марцеллина: «Как для людей мирных и тихих приятно спокойствие, так они (аланы. — Ю. В.) находят наслаждение в войнах и опасностях. Счастливым у них считается тот, кто умирает в бою, а те, что доживают до старости и умирают естественной смертью, преследуются у них жестокими насмешками, как выродки и трусы» (Amm. Marc. XXXI. 2. 22). В «Сокровенном сказании монголов», рассказывающем о жизни Чингис-хана до той поры, когда он стал единственным правителем степной империи, по этому поводу сказано (§ 190):

Постоянная готовность к защите своих стад и кочевий от нападений противника или, наоборот, к набегам на соседние земли — специфические особенности жизнедеятельности кочевых обществ[262]. Развитие военной организации у кочевников, как справедливо отметил В. М. Массон, «по существу органически вошло в образ жизни»[263], а война, как считают некоторые исследователи, стала для них своего рода промыслом[264].

Кочевническая экономика, в принципе, обеспечивала прекрасную основу для проведения стремительных походов — стада выносливых, неприхотливых и прекрасно подчиняющихся человеку лошадей. Не может быть ни малейшего сомнения также и в том, что боевые качества конников-номадов, так сказать, родившихся в седле и с детства привыкших стрелять из лука, сражаться копьем и т. д., следует признать очень высокими[265]. Плано Карпини писал о монголах, что «все они от мала до велика суть хорошие стрелки, и дети их, когда им два или три года от роду, начинают ездить верхом и управлять лошадьми и скачут на них, и они учатся пускать стрелы, ибо они очень ловки, а также смелы»[266]. Чуть ниже итальянский путешественник отметил, что девушки и женщины у монголов тоже ловко скачут, и ему приходилось видеть, что они носили колчаны и луки.

Отряды столь искусных воинов, имеющих достаточное количество запасных (заводных) коней, в самые краткие сроки могли преодолеть большие расстояния и нанести удар по противнику в самом уязвимом месте и в самое неожиданное для него время. Неудивительно, что именно фигура воина-всадника стала символом степного номадизма, метафорой той необузданной силы, которая время от времени обрушивалась на мир оседлой цивилизации[267]. Ни в коем случае не стоит считать, что эти всадники были вооружены лишь самодельными луками и копьями. Напротив, даже у скифов, основную массу войска которых составляли конные лучники[268], уже в VI в. до н. э. появилась тяжеловооруженная панцирная конница (рис. 5). Позднее тяжеловооруженных конных воинов, у которых доспехами были защищены также и их кони, стали называть катафрактрариями. Само это слово в переводе с древнегреческого можно перевести как «прикрытый доспехами». Традиция этой системы вооружения, несомненно, происходит с востока, хотя в научной литературе не утихают споры о времени и месте ее появления. Петербургский археолог В. П. Никоноров пришел к вполне обоснованному, на мой взгляд, выводу, что катафрактарии появились у кочевников западной части Центральной Азии как результат их противостояния вторжению армии Александра Македонского[269]. В дальнейшем эта система вооружения получила широкое распространение среди кочевников Евразии. Закованные в панцири всадники представлены на костяной пластине с резными изображениями из Орлатского курганного некрополя под Самаркандом (рис. 6). Специалисты датируют ее по-разному. Г. А. Пученкова считала, что эта пластина относится к культуре кочевников II–I вв. до н. э.[270], но логичней считать, что она принадлежит более поздней эпохе — I–II вв. н. э.[271], возможно, первой половине I тыс. н. э.[272] В степях Северного Причерноморья катафрактарии появились с приходом туда сарматов (см. гл. 3, разделы «Боспор и падение Великой Скифии» и «Последний расцвет Боспорского государства»)[273].

Выработанные в кочевнической среде приемы ведения боя, в частности, знаменитый «парфянский выстрел», когда конники, «убегая» от противника, вели интенсивную стрельбу из луков назад, как и некоторые другие их изобретения на этом поприще, были непривычны для войск земледельцев. Создавая видимость отступления, кочевники наносили своим преследователям немалый урон, к тому же в нужный момент они могли повернуть назад и всей своей силой обрушиться на потерявшие строй, оторвавшиеся от основных сил отряды противника. Вообще тактические приемы проведения сражений, связанные с охватом конницей флангов неприятельской армии, заходом ей в тыл, с притворным отступлением, устройством засад и т. д., как правило, вели к победам номадов. В связи с этим следует напомнить сентенцию арабского мыслителя XIV в.

Ибн Халдуна[274], гласившую, что в столкновении двух равных по численности армий преимущество будет на стороне той, в составе которой больше кочевников. Этот мыслитель, в частности, отмечал также, что «войску правителя более полезны те, кто ближе к бедуинской жизни и ее суровости, чем те, кто воспитан в условиях городской жизни»[275].

[209] Яценко, Раевский 1980: 110–111.

[210] Скорий 1990а.

[211] Медведев 1996: 176.

[212] Там же: 180.

[213] Anthony 1997: 26.

[214] Григорьев, Фролова 1999: 47.

[215] Закиров 1966: 38–39; Мыськов 2003: 88.

[216] Тизенгаузен 1884: 163–164.

[217] Там же: 100.

[218] Там же: 187.

[219] Как известно, ранее в Египет из Северного Причерноморья попадали рабы — кыпчаки, черкесы и др., получившие название мамелюков. Из них впоследствии была составлена султанская гвардия. На долгое время (1250–1517 гг.) потомкам рабов даже удалось захватить власть над страной. Наполеон во время Египетского похода включил в состав своей гвардии отряд мамелюкской конницы. О. Сулейменов в своей интересной книге «Аз и я» поведал о событии, свидетелем которого он был. По его словам, во время земляных работ у дороги, по которой Наполеон шел на Москву, были обнаружены три погребения, облаченные во французские мундиры, но имевшие явные монголоидные антропологические черты. На пальце одного из них «голубел широкий перстень с изображением кыпчацкой тамги». См.: Сулейменов 1991: 169.

[220] Chapman, Hameraw 1997: 6.

[221] Гумилев 1987: 74. 

[222] Клейн 1974: 134.

[223] Исхаков, Измайлов 2007: 86.

[224] Barfield 1992: 24; Барфилд 2002: 64–65; 2009: 66.

[225] Тизенгаузен 1884: 14.

[226] Там же: 15.

[227] Кычанов 1999: 164.

[228] Тизенгаузен 1884: 26.

[229] Записки XII–XV вв. 1863: 601, № 33; Тизенгаузен 1884: 26; 1941: 33; Рашид ад-Дин 1952: 229.

[230] Вахтина и др. Рогов 1980: 156; Плетнева 1990: 172; Бубенок 2003: 29–30.

[231] См.: Греков, Якубовский 1937: 31–38; Пашуто 1956: 129–131; Каргалов 1967: 64; Черепнин 1977: 187189; Романов 1981: 79 сл.; Толочко 1987: 167; 1999: 164165; Вернадский 1997: 47–48; Кривошеев 2003: 132–136; Храпачевский 2004: 329–335.

[232] Пашуто 1956: 150–151; Черепнин 1977: 190.

[233] Хрусталев 2004: 67.

[234] Аннинский 1940: 79.

[235] Крамаровский 2001: 11; 2002: 13.

[236] Каргалов 1967: 74; Кирпичников 1989: 144; Храпачевский 2004: 180; Хрусталев 2004: 69.

[237] Гумилев 1992: 518.

[238] Храпачевский 2004: 351; Исхаков, Измайлов 2007: 87.

[239] См.: Греков, Якубовский 1937: 156 сл.; Пашуто 1956: 151 сл.; Черепнин 1977: 186 сл.; Толочко 1986: 168 сл.; 1999: 168 сл.; Вернадский 1997: 58–59; Кривошеев 2003: 139 сл.; 2006: 152 сл.; Храпачевский 2004: 354 сл.; Хрусталев 2004: 81 сл.

[240] См. Греков, Якубовский 1937: 161; Пашуто 1956: 166; 1977: 211; Вернадский 1997: 59; Толочко 1999: 142143; Мыськов 2003: 28–29.

[241] Григорьев, Фролова 1999: 47.

[242] Крамаровский 2001: 13; 2002: 15.

[243] Крамаровский 2001: 16; 2002: 17; Королькова 2012: 225.

[244] См.: Пашуто 1956: 163 сл.; 1977: 210 сл.; Храпачевский 2004: 388 сл.; Хрусталев, 2004: с. 189 сл.

[245] Храпачевский 2004: 391; Хрусталев, 2004: 226.

[246] Исхаков, Измайлов: 2007: 93.

[247] Разведывательный поход Джебэ и Субедэя 1222–1223 гг., естественно, нельзя считать началом татаромонгольских завоеваний в Восточной Европе. Это была прелюдия к ним.

[248] Скорый 1990б; Хохоровски 1994; Бруяко 2005: 293 сл.; Мелюкова 2006; но ср.: Парцингер 1998.

[249] Тизенгаузен 1884: 235.

[250] Исхаков, Измайлов 2007: 175–180.

[251] Там же: 175.

[252] Крамаровский 2001: 17; 2002: 18.

[253] Федоров-Давыдов 1966: 239; 1973: 41.

[254] Федоров-Давыдов 1966: 247; 1973: 27–28, 171; Каргалов 1967: 61; Кычанов 2002: 82; Королькова 2012: 225.

[255] Крамаровский 2001: 14; 2002: 16.

[256] Крамаровский 2001: 18.

[257] Там же: 21 сл.

[258] См.: Алексеев, Бромлей, 1968.

[259] Бурчинова, Гоголданова 1993: 24.

[260] Lattimore 1962: 142; Barfield 2002: 16–17; см. также: Гумилев 1992: 518.

[261] Материалы по истории 1984: 64.

[262] См.: Абрамзон 1951: 137; Потапов 1954: 79, 82; Толыбеков 1955: 77; Грязнов 1955: 21; Хазанов 1973б: 7; 2008: 245, 280; Клейн 1980: 33–34; Марков 1980: 22; Кшибеков 1984: 33; Таскин 1984: 28; Худяков 1985: 107; Крадин 1991: 305; 1992: 62–64, 158; 1993: 197; 1995б: 166; Виноградов 2008; Lattimore 1951: 64–65; Khazanov 1984: 222, 263; Gribb 1993: 59; но ср.: Златкин 1973: 70.

[263] Массон 1989: 88.

[264] Потапов 1954: 82; Клейн 1980: 34.

[265] Айонс 2002.

[266] Плано Карпини 1993: 32.

[267] Барфилд 2009: 62; Barfield 1992: 21.

[268] Мелюкова 1964; Черненко 1981.

[269] Nikonorov 1998: 135; Никоноров 2007: 66.

[270] Пугаченкова 1989: 152–154.

[271] Маслов 1999: 229; Ilyasov, Rusanov: 130.

[272] Никоноров, Худяков 1999.

[273] Хазанов 2008б: 156–170; ср.: Симоненко 2010: 245–251.

[274] См. о нем: Игнатенко 1980; Бациева 1982.

[275] Бациева 1982: 352.