Боспор Киммерийский и Великая степь: читать начало книги онлайн

Широко бытующее в современной исторической науке понятие «кочевая империя» самым тесным образом связано со сказанным выше. Это были «имперские конфедерации», выступавшие как автократические и централизованные объединения во внешней политике, но по своей внутренней сущности являвшиеся консультативными и гетерогенными[97]. С. Г. Кляшторный и Д. Г. Савинов отмечают, что понятие степных или кочевых империй распространяется «только на политические образования, созданные военной силой в процессе завоевания, управляемые военно-административными методами и распадающиеся после упадка политического могущества создателя империи»[98]. Завоевательный импульс во время создания империи, как правильно отмечают авторы, был направлен не столько на расширение пастбищных территорий, сколько на подчинение территорий с иными хозяйственно-культурными типами. Столь же справедливо их заключение, что государства, созданные кочевниками, можно именовать империями не на стадии консолидации племен под властью одного племени и одного вождя, а на стадии установления даннической зависимости или формы непосредственного политического подчинения областей и государств с более сложным устройством и более многообразной хозяйственной деятельностью[99]. В общем, кочевые империи, не обладавшие ни регулярной армией, ни административным аппаратом, осуществлявшим власть в отношении самих кочевников, но вместе с тем хорошо организованные и сильные в отношениях с соседями или с завоеванными народами, представляли собой весьма специфическую форму политической централизации[100].

В сходном ключе этот феномен трактует Н. Н. Крадин. Он рассматривает кочевые империи как мощные военно-политические структуры для отношений с крупными оседло-земледельческими цивилизациями[101], как тип социального организма, основанного на внешнеэксплуататорской деятельности[102]. Империи, по его мнению, представляли собой сложные общественные системы, занимавшие обширные территории; все они состояли из «кочевого ядра», имевшего военно-иерархическую организацию, и из зависимых, эксплуатируемых областей, занятых чаще всего земледельческими народами[103]. Если суммировать все сказанное выше, то кочевая империя представляется Н. Н. Крадину как «кочевое общество, организованное по военноиерархическому принципу, занимающее относительно большое пространство и эксплуатирующее соседние территории, как правило, посредством внешних форм эксплуатации»[104]. Эти внешние формы эксплуатации могли выражаться в откровенных грабежах, периодических набегах, вымогательстве «подарков», наложении дани и т. д.[105]

Организация политической и экономической системы империи могла быть различной, как различались и способы эксплуатации. Для конкретного понимания сущности функционирования механизма эксплуатации принципиальное значение имеет характер территориального сосуществования ядра империи с ее периферией. Н. Н. Крадин выделяет три типа такого сосуществования:

1. Кочевники и земледельцы занимают различные территории (к примеру, хунны и Китай).

2. Народы находятся в составе единого политического организма (Золотая Орда и Русь).

3. Расселение кочевников на территориях зависимого населения (Парфия, Кушанская империя и др.)[106].

Такое разделение, в общем, вполне логично, однако Н. Н. Крадин признает типичными лишь империи, включенные им в первую категорию[107]. Империи третьей категории, как нетрудно убедиться, не вполне соответствуют приведенному выше определению, поскольку в них осуществляется эксплуатация отнюдь не соседнего населения, а того, которое находилось внутри государства, созданного кочевниками, разделяя с ними одну территорию. Еще одно обстоятельство, вызывающее определенные сомнения, заключается в том, что автор, декларируя для империй обязательность обладания крупными территориями, на практике это требование почти игнорирует. Любопытно, что типичной кочевой империей он признает Крымское ханство, на протяжении веков досаждавшее своими набегами России и Польше. Однако относительно небольшое грабительское государство крымских ханов вряд ли уместно ставить в один ряд с империей гуннов. Спору нет, последняя является хорошим примером империи первого типа, но насколько ее вообще можно считать типичной? Т. Барфилд, как об этом говорилось выше, называл ее «теневой», и в этом определении заключен немалый исторический смысл. Действительно, для того, чтобы империи, подобные гуннской, могли возникнуть и долгое время существовать, рядом с ними непременно должно находиться земледельческое государство, подобное Китаю. Только грандиозные ресурсы такого соседа могли дать средства, необходимые для поддержания единства в степи. Но много ли на границах степи мы знаем таких земледельческих государств? При непредвзятой оценке, очевидно, придется ограничиться лишь Китаем, Ираном и, возможно, Русью. Экономические ресурсы других земледельческих государств и народов были намного скромней, поэтому они могли поддержать существование лишь сравнительно небольших кочевнических объединений, которые по своим масштабам никак не могли соответствовать уровню империй. Более правы те исследователи, которые, в отличие от Н. Н. Крадина, не стараются все проявления государственности у кочевников накрыть одним понятием «империя», но выделяют различные типы государств, некоторые из которых в силу масштабности и исторической роли можно признать империями[108].

В исторической перспективе периферия кочевой империи неизбежно развивалась быстрей центра, и в конечном итоге это вело к ее крушению под действием центробежных сил[109]. Большинство кочевых империй просуществовало не более 100–150 лет, но, как стали считать современные исследователи, такова судьба всех держав такого рода, которым имманентно присуща недолгая история[110]. Кочевые империи на обрисованном ими общем фоне как будто даже выглядят несколько предпочтительней, а господствовавшие в них династии — более стабильными. Т. Барфилд обратил внимание, что потомки Модэ, основателя гуннской империи, правили степью 600 лет, а потомки Чингис-хана — около 700[111], но по существу это были уже императоры без империй. В сопоставлении Т. Барфилда, возможно, имеется определенный смысл, если кочевые державы сравнивать с империями Карла Великого, Наполеона или Третьим рейхом, которые следует рассматривать как своего рода «империи ностальгии»[112]. Если же обратиться к истокам и вспомнить об империях, которым названные новообразования в значительной степени пытались соответствовать, т. е. о Риме и Византии, то все предстанет совсем в ином и, конечно, более объективном виде.

Динамика степей Евразии

Выше уже говорилось, что степи Северного Причерноморья являются частью великого пояса степей Евразии, по которому периодически происходили перемещения кочевников с востока на запад. Эти периодические выплески связываются с Внутренней Азией, главным образом монгольской степью, которую Л. С. Клейн удачно назвал «генератором народов»[113]. Д. А. Мачинский определил это явление как «закон степей», заключающийся в том, что кочевые орды неуклонно двигались с востока на запад, при этом восточные соседи имели военное преобладание над западными[114]. Он также первым среди исследователей обратил внимание на то, что периодичность этих передвижений может быть связана с хронологическими отрезками, охватывающими 200–300 лет[115]. Надо признать, что его наблюдения не нашли должного понимания у коллег-археологов, а они, на мой взгляд, имеют принципиальное значение для понимания исторических судеб не только кочевых этносов, но и оседлых народов Северного Причерноморья, приходивших во взаимоотношения с номадами, в том числе и греческих колонистов.

Причины, побуждавшие племена кочевников покидать родные места и передвигаться на запад, все еще остаются не вполне ясными. Даже специалисты, изучающие эту проблему, порой трактуют ее по-разному. Для материалистической науки, казалось бы, бесспорным должен быть примат экономики. В связи с этим важно обратить внимание на то, что скотоводческое общество при той же численности населения, что и земледельческое, требует несравнимо больших территорий для своего жизнеобеспечения[116]. Такое положение, разумеется, в немалой степени должно объяснять известный элемент экспансионизма в истории номадов. Стремление к максимальному расширению территории для выпаса стад, как считала С. А. Плетнева, толкало кочевников на путь завоеваний[117].

Нетрудно понять, что в приведенной концепции весьма существенное значение имеет климатическая составляющая. Нельзя спорить с тем, что экономика номадов сильно зависела от природно-климатических колебаний[118], а это означает, что важная причина миграций кочевников заключалась в изменении, точнее в ухудшении климата, ведущего к усыханию степных пастбищ. В отношении Монголии отмечено, что большие засухи здесь происходили 4–6 раз в столетие, а маленькие повторялись через 3–5 лет[119]. Такие негативные изменения среды обитания, как можно полагать, в кочевнических обществах закономерно вызывали необходимость поиска новых, более пригодных для ведения скотоводческой экономики территорий. О. Латтимор, к примеру, видел основную причину цикличности кочевнических миграций именно в этой сфере[120]. Тем не менее, приведенные цифры заставляют считать, что не все даже большие засухи выталкивали кочевников из родных земель, в противном случае их переселения были бы значительно более частым явлением.

Прекрасно известно также, сколь впечатляющие картины исторического развития Великой степи рисовал Л. Н. Гумилев[121], при этом одним из важнейших элементов его концепции было выделение периодов увлажнения/усыхания аридной зоны, точнее гетерохронности периодов повышенного увлажнения гумидной и аридной зон, идею о которых высказал В. Н. Абросов[122]. Ритмы Евразии, как полагал Л. Н. Гумилев, были связаны с периодическими меридиональными сдвигами прохождения с запада на восток антициклонов. Такие сдвиги, приводившие к увлажнению степей и, соответственно, к увеличению травяного покрова, численности поголовья скота и т. д., являлись важной причиной возрастания активности кочевых объединений. Часто забывается, правда, что Л. Н. Гумилев не считал ухудшение природных условий в степи непременным условием масштабных завоеваний кочевников. Как раз напротив, по этому поводу он писал: «Успешные внешние войны кочевников и их вторжения в Китай, Иран или Европу совершали не скопища голодных людей, искавших пристанища, а дисциплинированные, обученные отряды, опиравшиеся на богатый тыл»[123]. Такие вторжения могли иметь место только в условиях увлажнения аридной зоны. Ее усыхание становилось причиной не военных походов, а «выселения кочевников мелкими группами, обычно оседавшими на степных окраинах»[124]. Иными словами, Л. Н. Гумилев выделял два типа передвижения номадов на запад (завоевание и выселение), коррелируя их с увлажнением или усыханием степной зоны.

Экономическая система кочевников действительно весьма своеобразна, она демонстрирует особый тип взаимоотношений между человеком, животным и растительным миром степей[125]. Как справедливо считает А. М. Хазанов, она основана на балансе трех переменных:

1. Природные ресурсы, т. е. растительный покров степей, наличие водных источников и т. д.

2. Поголовье скота.

3. Численность населения.

Обозначенные переменные, по мысли исследователя, находились в состоянии динамического баланса, подвергаясь колебаниям в сторону увеличения или уменьшения, но эти колебания происходили отнюдь не синхронно. Возникающая в результате этой асинхронности хроническая нестабильность кочевнической экономики, вероятнее всего, являлась одной из причин периодически возникающих миграций[126].

Экономико-климатическая гипотеза, вне всякого сомнения, имеет немалое рациональное зерно, однако ее безусловное признание может завести нас в тупик. Дело в том, что кочевники обычно устремлялись с востока на запад, а это, если трактовать проблему с обозначенных позиций, может означать лишь то, что климат на западе степного коридора всегда или почти всегда был лучше, чем на востоке, с чем вряд ли можно безоговорочно соглашаться. Теоретически можно допустить, что кочевники, покинув свою родину из-за катастрофического изменения климата, могли вернуться назад, узнав, что положение там изменилось к лучшему. Однако о движении номадов с запада на восток история оставила совсем немного свидетельств.

По сообщению Прокопия Кесарийского известно, к примеру, что гунны-утигуры «решили вернуться домой» (Procop. BG. IV. 5. 16–17). Историки Нового времени рассматривают это сообщение как указание на то, что после смерти Аттилы и развала его державы часть гуннов вернулась на свое прежнее местожительство на берегах Черного моря[127]. Другой пример такого рода относится к очень позднему времени и поэтому известен более детально, он связан с калмыками. В конце XVI в. Джунгарию покинули ойраты, предки современных калмыков, направившиеся по степному коридору на запад. Причиной переселения, как нетрудно догадаться, была нехватка пастбищ, а также внутренняя борьба, разразившаяся между ойратскими феодалами[128]. Любопытно отметить, что до этого события от времени вторжения монголов в Восточную Европу в XIII в. прошло более трех веков, но все-таки можно считать, что обозначенный выше «ритм Евразии» — 300 лет — имеет место и здесь; это был последний его всплеск.

Как полагают специалисты, в начале XVII в. к границам России прикочевало около 280 тыс. выходцев из Джунгарии[129]. На этом пути калмыки вели почти непрерывные войны с бухарцами, хивинцами, туркменами, казахами, башкирами, русскими и др. «Особенно ожесточенная борьба за кочевья, продолжавшаяся много лет, велась с ногаями. Постепенно продвигаясь на запад, калмыки сбили ногаев с Эмбы, потом с Яика и, наконец, загнали их за Волгу, а сами натолкнулись на астраханские земли»[130]. Как раз этот период, т. е. первая половина XVII в., в истории России был очень трудным временем (Смута и последующие события), поэтому в Москве отношение к появлению новых номадов было весьма настороженным. Русское правительство даже не допускало в столицу калмыцких послов, не желая, чтобы те узнали дорогу на Москву[131], — все-таки военный потенциал калмыков был весьма серьезным. Тем не менее, они были приняты в состав России, к началу 60-х гг. XVII в. определилась территория, выделенная переселенцам царским правительством, и было создано Калмыцкое ханство[132]. По свидетельству С. П. Палласа, зимой калмыки со своими стадами кочевали «в полуденной стороне Волжской степи и вдоль берега Каспийского моря, но всегда в отдалении от реки Яик, при котором тогда кочуют киргизы, их вечные неприятели»[133].

Вопрос, обозначенный выше, однако, заключается в ином, а именно — в возвращении подавляющей части калмыков в Джунгарию. Случилось это в 1771 г.[134], число ушедших оценивается приблизительно в 125 тыс. человек[135]. Причина переселения была вызвана усилением контроля царской администрации над калмыками, боязнью правящей верхушки потерять автономию, наплывом русских переселенцев и т. д.[136] Приняв решение вернуться в Китай, калмыки ввели военные порядки, окружили себя военными отрядами и двинулись на восток, преодолевая враждебное окружение[137]. Их путь оказался очень нелегким, потери оцениваются в 100 тыс. человек. Тем не менее, своей цели беглецы достигли, китайские власти встретили калмыков вполне дружелюбно, предводители переселения получили щедрые награды и пр.[138] Для нас же важно обозначить одно обстоятельство, а именно то, что два переселения калмыков не были связаны с какими-либо климатическими изменениями.

Н. Н. Крадин вообще признает экономико-климатический подход к изучению миграций кочевников неперспективным[139]. Нет, он не отрицает влияние климатического фактора на историю, а, напротив, подчеркивает зависимость экономики номадов от природно-климатических колебаний[140], но вот влияние этого фактора на историю миграций как будто отрицает полностью. Во всяком случае, по его мнению, «жесткая корреляция глобальных периодов усыхания/увлажнения степей с временами упадка/расцвета кочевых империй сейчас не подтверждается»[141]. Сказанное выше по данному вопросу заставляет в чем-то признать правоту этого исследователя, хотя все-таки трудно вообразить, чтобы мощные кочевнические объединения возникали в условиях полной засухи в аридной зоне.

Вместе с тем признание или непризнание влияния климатических колебаний на миграции кочевников не мешает нам согласиться с мнением А. М. Хазанова, что их передвижения на запад почти всегда сопровождались войнами[142]. Крупные передвижения при этом, вероятнее всего, осуществлялись, так сказать, по принципу «падающего домино», когда один народ теснил другой, тот, в свою очередь, третий и т. д. Первым картину такой миграции поведал сам «отец истории», рассказывая одну из версий появления скифов в Северном Причерноморье: «Скифы-кочевники, живущие в Азии, вытесненные во время войн массагетами, ушли, перейдя Аракс, в Киммерийскую землю; именно ее теперь и населяют скифы, а в древности, как говорят, она принадлежала киммерийцам» (Herod. IV. 11. 1; пер. А. И. Доватура и др.). Весьма показательно, что в более позднее время Страбон назвал аорсов и сираков, т. е. два сильных кочевых этноса, обитавших в степях между Каспием и Понтом, беглецами «из среды живущих выше народов» (Strab. XI. 5. 8). Эти «беглецы», однако, обладали весьма крупными военными силами — сираки при боспорском царе Фарнаке выставили 20 тыс. всадников, царь аорсов Спадин — 200 тыс., «а верхние аорсы еще больше, так как они владели более обширной страной и господствовали, можно сказать, над наибольшей частью Каспийского побережья» (Strab. XI. 5. 8; пер. В. В. Латышева). Эпоха Великого переселения народов дает примеры движения номадов, когда один народ буквально подгонял другой. С. М. Ахинжанов с полным основанием отметил, что книга III «Алексиады» содержит отголоски великих передвижений кочевников с востока[143].

Из российских исследователей принцип «падающего домино» хорошо продемонстрировал В. В. Григорьев, писавший в 1875 г., что вторжения номадов «происходили вследствие толчков, которые вторгавшиеся получали сами <...> от других соседних и почему-либо более сильных кочевников». Он же обозначил еще один важный принцип — «между кочевниками гонимые и преследуемые тотчас же обращаются в победителей и преследователей»[144]. В ряду крупных современных ученых эту концепцию развивает Т. Барфилд, подчеркивающий, что масштабные миграции, как правило, не были следствием голода и поиска новых пастбищ; они, скорей, были вызваны давлением более сильных соседей, когда кочевникам легче было найти «новый дом», нежели воевать за «старый»[145]. Рассматриваемая концепция подкупает своей простотой и, так сказать, глубиной корней, но она не объясняет двух «проклятых» вопросов: чем вызывались «первотолчки» и почему они происходили с известной периодичностью? Проблема, как видим, очень сложна.

Нетрудно заметить также, что при изучении миграций номадов исследователи по большей мере обращают внимание на факторы, которые выталкивали их с «родных» территорий (ухудшение климата, нападения врагов и т. п.). Д. Энтони назвал их push factors, но ведь существовали и pull factors, притягивавшие переселенцев на новые земли[146]. Нет сомнения, что люди вряд ли согласятся переселиться в абсолютно неведомые края, необходимую «соблазнительную» информацию о далеких землях, достаточную для организации масштабной миграции, могли приносить «пионеры»[147], участники разведывательных походов, в которые отправлялись по большей мере молодые, неженатые мужчины, но об этом речь пойдет ниже (см. гл. 2, раздел «Миграции кочевников и археология»).

Каждая волна кочевнических миграций, как уже говорилось, не приходила на пустое место, и поэтому совсем не удивительно, что вторжения на новые территории обычно сопровождались войнами с их обитателями, то есть кочевниками, продвинувшимися сюда ранее. После утверждения гегемонии пришельцев ситуация в степях постепенно стабилизировалась вплоть до нового вторжения восточных номадов, когда начиналась очередная серия войн. Обозначенная цикличность чрезвычайно характерна для истории кочевнических этносов степей северного Понта, являясь одной из важнейших закономерностей в развитии этого региона. Надо признать, что в изучении этой цикличности, отражающей очевидную схожесть исторических судеб различных кочевнических народов Северного Причерноморья, отечественная историческая наука накопила немалый опыт, более того — на этом пути, по моему глубокому убеждению, достигнуты весьма серьезные успехи. Первым на обозначенную закономерность указал С. И. Руденко[148], позднее его идеи были развиты С. А. Плетневой на материалах эпохи Средневековья[149]. В истории номадов Северного Причерноморья исследовательница выделила три периода, или этапа, которые можно определить как вторжение, стабилизация и кризис. Рассмотрим каждый из них более подробно.

Первый период — вторжение. На этом этапе кочевники, продвинувшиеся с востока, активно захватывали новые территории для обитания. Несколько драматизируя ситуацию, С. А. Плетнева писала: «Кочевники надвигались, как туча, уничтожая все на своем пути»[150]. Задолго до нее более правдоподобную картину вторжения номадов нарисовал К. Я. Грот: «Степные кочевники, никогда не бывшие особенно многочисленными, делавшие свои нападения всегда конными полчищами и побеждавшие быстротою и неожиданностью своих наездов, могли действовать только на открытых и ровных местностях, а равно располагаться своими кочевьями в удобных для их образа жизни степных равнинах и низменностях»[151]. Иными словами, для своего обитания номады занимали привычную для них экологическую нишу.

Во время вторжения они перемещались без четких маршрутов кочевания, не имели строго определенных районов летних и зимних пастбищ, четко локализованных некрополей и т. д.[152] Неудивительно, что этот период, охватывающий 25–30 лет в истории кочевников, практически не находит отражения в археологических источниках, за исключением следов пожаров и разрушений на земледельческих поселениях, запустения некоторых территорий и т. д.; в степи с ним могут быть связаны лишь отдельные погребения номадов. С. А. Плетнева определяла этот период как время «нашествия»[153], другие исследователи склонны называть его «периодом завоевания» или «обретения родины»[154]. Такие определения вполне оправданны, поскольку пришельцам приходилось вести борьбу за обладание районом с прежними его хозяевами. Г. Е. Марков обоснованно считает, что во время больших переселений общество номадов закономерно переходило в «военно-кочевое» состояние[155].

Вполне очевидно, что передвижение кочевников на запад, их вторжение в Северное Причерноморье, как правило, приводило к дестабилизации военно-политической обстановки в регионе, накладывало заметный отпечаток на последующее развитие всех территорий, прилегающих к поясу степей. Можно предполагать, что во время вторжения основная цель пришельцев заключалась в уничтожении власти старой кочевнической аристократии и утверждении новой; рядовое кочевническое население, возможно, тоже частично уничтожалось, но, скорее всего, просто обкладывалось данью или инкорпорировалось в состав орды пришельцев, постепенно растворяясь в ней[156]. Войны кочевников, однако, совсем не ограничивались лишь степными территориями, в них так или иначе включались соседние земледельческие народы (в древности, разумеется, и греческие колонии), над которыми новые хозяева степей стремились установить свой контроль. Именно тогда, как представляется, дестабилизация военно-политической обстановки в регионе достигала максимальной степени напряжения.

[97] Barfield 1992: 8; Барфилд 2002: 74; 2009: 43; ср.: Марков 1980:29; Крадин 2002: 114–115.

[98] Кляшторный, Савинов 1994: 6.

[99] Там же: 7.

[100] Марков 1982: 82.

[101] Крадин 1991: 309; 1992: 167.

[102] Крадин 1993: 198.

[103] Крадин 1991: 309; 1995б: 175.

[104] Крадин 2001: 21–22.

[105] Крадин 1991: 310; 1992: 169–170; 1995б: 175.

[106] Крадин 1992: 169 сл.

[107] Крадин 2001: 25.

[108] См.: Khazanov 1984: 231 ff.; Хазанов 2008а: 250 сл.; Васютин 2002: 94–96.

[109] Буровский 1995: 160; Рябова 2012: 7.

[110] Буровский 1995: 162; Крадин 2001: 31.

[111] Barfield 1992: 28; Барфилд 2002: 70; 2009: 48–49; ср. Кляшторный 2005: 29.

[112] Ср.: Barfield 2001: 39.

[113] Клейн 1974: 126.

[114] Мачинский 1989а: 21; 1993: 9.

[115] Мачинский 1971: 50.

[116] Буровский 1995: 158.

[117] Плетнева 1981: 51; ср.: Михайлова 2006: 9.

[118] Быков, Быкова 2007.

[119] Жамбалова 2017: 31.

[120] Lattimore 1951: 329; 1962: 63–64.

[121] Гумилев 1966: 94 сл.; 1967: 55 сл.; 1993: 271 сл., 285 сл., 299 сл., 314–319; 320 сл.; ср.: Буровский 1995: 161.

[122] Абросов 1962.

[123] Гумилев 1966: 85.

[124] Гумилев 1966: 85; 1993: 311–314.

[125] Bonte 1981: 34.

[126] Хазанов 2002: 40.

[127] Грот 1881: 36; ср.: Айбабин 1999: 81; Артамонов 20022: 107–108; ср.: Обрушански 2013: 307.

[128] Очерки истории 1967: 71.

[129] Бурчинова, Гоголданова 1993: 24.

[130] Богоявленский 1939: 87.

[131] Там же: 95.

[132] Очерки истории 1967: 136.

[133] Паллас 1809: 481.

[134] Бурчинова, Гоголданова 1993: 26.

[135] Жуковская (составитель) 2003: 6.

[136] Очерки истории 1967: 212–216.

[137] Грот 1881: 191.

[138] Там же: 218.

[139] Крадин 1992: 63.

[140] Крадин 1991: 302; 1992: 52.

[141] Крадин 2001: 22.

[142] Khazanov 1984: 173; Хазанов 2008а: 255.

[143] Ахинжанов С. М. 1989: 3; см.: Анна Комнина 1996: 131; III. 8.

[144] Григорьев 1875: 11.

[145] Barfield 1992: 24; Барфилд 2002: 64–65; 2009: 66.

[146] Anthony 1997: 22–23.

[147] Op. cit.: 27.

[148] Руденко 1961: 3–4.

[149] Плетнева 1967: 180 сл.; 1981: 50 сл.; 1982: 13 сл., 36 сл., 77 сл.

[150] Плетнева 1981: 51.

[151] Грот 1881: 49.

[152] Ср.: Хазанов 1973а: 7; Марков 1976: 282.

[153] Плетнева 1982: 14.

[154] Понятие «период обретения родины» сложилось в венгерской археологической литературе первой половины XIX в. в отношении памятников, оставленных кочевниками-венграми времени их продвижения в Карпатский бассейн в IX в. н. э. См.: Археология Венгрии 1986: 331–332. Сейчас его используют и в отношении истории других кочевых народов.

[155] Марков 1976: 311–312; 1980: 28–29.

[156] Першиц 1994: 201.