Боспор Киммерийский и Великая степь: читать начало книги онлайн

К моменту появления древнегреческих переселенцев на берегах северного Понта скифы уже были полноправными хозяевами степей. Об их былой борьбе с киммерийцами (Herod. IV. 11–12) или о сражении с сыновьями слепых рабов, происшедшем, вероятнее всего, в Восточном Крыму (Herod. IV. 3–4), напоминали лишь довольно смутные предания. Однако при освоении колонистами района Боспора кочевнический фактор, как представляется, сыграл весьма существенную роль.

Первой греческой колонией в районе Боспора Киммерийского стал Пантикапей (на месте Керчи). Как уже было сказано, место для основания города было получено от скифского царя Агаэта (St. Byz. s.v. Παντικάπαιον), но это свидетельство явно восходит к легендарной традиции, и искать в нем элемент исторической правды довольно рискованно. Современные археологические исследования позволяют считать, что поселение на горе Митридат было основано на рубеже VII–VI вв. до н. э.[433] Другие боспорские колонии, а их число достаточно велико, появились здесь позднее, в основном в пределах первой и второй четвертей VI в. до н. э.[434] Однако существуют веские основания полагать, что греческое проникновение в Северо-Восточное Причерноморье и Приазовье началось ранее рубежа VII–VI вв. до н. э. Материалы из древнего поселения, расположенного около современного Таганрога и, как представляется, полностью разрушенного Азовским морем, дают основание считать, что оно было основано в третьей четверти VII в. до н. э.[435] В связи с этим закономерно возникает вопрос — почему ранее этого срока колонисты оставили район пролива без особенного внимания? Почему они не основали здесь ни единой апойкии (выселка) в середине или во второй половине VII в. до н. э.? Возможно, это было связано с местной демографической ситуацией, но, несмотря на нее, позднее на сравнительно небольшой территории Боспора, как уже говорилось, была основана целая серия относительно крупных греческих поселений[436]. Ничего подобного в других центрах греческой колонизации Северного Причерноморья просто не существует, греки-переселенцы ограничивались там созданием одного-двух крупных поселений (Борисфен, Ольвия, Керкинитида, Херсонес Таврический и др.). Среди боспорских апойкий представлены шесть полисов, или городов-государств (рис. 8) — Пантикапей, Нимфей, Фанагория, Гермонасса, Кепы, Синдская Гавань (позднее переименованная в Горгиппию). Другие поселения, а их по письменным и археологическим источникам известно несколько дюжин, наиболее вероятно возникли в результате внутренней колонизации района, исходившей из ранее основанных колоний. Весьма показательно, что ранние поселения европейского Боспора были довольно крупными образованиями, позднее трансформировавшимися в города или небольшие городки; их обычно называют «малыми» боспорскими городами — это Мирмекий, Тиритака, Порфмий и др.[437]

Еще раз повторю, что все отмеченные особенности освоения греками берегов Керченского пролива, скорее всего, были связаны с демографическими факторами, т. е. с особенностями социально-экономической организации местного населения. И хотя у нас нет веских оснований считать, что колонисты столкнулись здесь с каким-то постоянным, оседлым народом, но о присутствии номадов такие данные имеются. Геродот оставил сообщение о суровых зимах Скифии, отметив при этом: «Море и весь Боспор Киммерийский замерзают, так что скифы <...> идут в поход по льду и на повозках переезжают на ту сторону в землю синдов» (Herod. IV. 28). Этот краткий отрывок вызывает большое количество вопросов, дать ответы на которые очень непросто[438]. В. Ф. Гайдукевич полагал, что скифские переправы по льду происходили во время сезонных перекочевок на зимние пастбища в Прикубанье[439]. Много лет назад мы, а это были только что окончившие Ленинградский университет вместе со мной М. Ю. Вахтина и Е. Я. Рогов, посчитали возможным согласиться с этой точкой зрения и высказали предположение, что периодические переправы были наиболее важным фактором демографической ситуации на Боспоре во время колонизации и частично после нее[440].

Относительно небольшая площадь степи Восточного Крыма, как представляется, не приспособлена для интенсивной круглогодичной эксплуатации выпасов кочевниками, она более пригодна для их сезонного использования[441]. В силу краткости сообщения Геродота, полный маршрут скифских передвижений, проходивших через район Боспора, реконструировать очень затруднительно. Сорок лет назад мы посчитали, что «отец истории» в своем рассказе описывал переправы скифов, направлявшихся из Поднепровья на зимние пастбища Прикубанья. Сугубо гипотетически, однако, можно предложить и другую интерпретацию. Не исключено, что кочевые скифы совершали свои передвижения по кольцевому маршруту, т. е. вокруг Азовского моря, пересекая пролив в начале зимы. И. А. Баранов реконструирует такой маршрут кочевания для ранних тюрок; это, по его выражению, «Большое Кочевое кольцо» было разорвано хазарским вторжением[442].

В любом случае такие передвижения кочевников, несомненно, представляли для переселенцев немалую опасность, и, по всей видимости, греки, начав освоение северного побережья Черного моря, поначалу просто миновали пролив, не решившись основать здесь свои колонии. К непривычной обстановке необходимо было присмотреться из более отдаленного и более спокойного места. Однако и позднее, когда «на выгодном и опасном перекрестке» Боспора Киммерийского, как его назвал Д. А. Мачинский[443], уже существовала целая серия греческих выселков, боспоряне не смогли создать вокруг своих городов системы сельскохозяйственных поселений, подобной той, которая, к примеру, сложилась в Ольвийском регионе[444]. Небольшие деревни на пути варварских передвижений, разумеется, были слишком уязвимыми.

Некоторые исследователи указывают, что подобная система расселения была характерна только для Керченского полуострова, тогда как на Тамани во время археологических разведок зафиксировано немало сельских поселений, относящихся ко времени архаики[445]. Такое положение, казалось бы, противоречит гипотезе о периодических передвижениях кочевников через этот район. Однако это не совсем так, поскольку на некоторых архаических поселениях Таманского полуострова, на которых проводились раскопки (таких, к сожалению, очень немного), получены убедительные данные, позволяющие судить об их врéменном, сезонном характере[446]. Это означает, что земледельцы проживали в них только во время проведения полевых работ, т. е. в летне-осенний период, когда номады уже давно миновали район пролива. К тому же, если следовать традиционному представлению, что Тамань в древности представляла дельту Кубани, состоящую из серии островов, то сами географические условия местности могли представлять для греков защиту от нападений кочевников, по крайней мере, на летний период, т. е. опять же на время проведения земледельческих полевых работ[447].

Реальность ледовых походов скифов и, соответственно, их влияние на ход греческой колонизации некоторыми исследователями в последние годы подвергается большим сомнениям[448]. Основанием для таких сомнений признается, в частности, трудность или даже практическая неосуществимость переправы через большие, скованные льдом водные пространства. Действительно, пройти четыре километра по льду (такова примерная ширина Керченского пролива в самом узком месте, т. е. в районе переправ) было делом нелегким, но, как представляется, вполне осуществимым. В качестве аналогии рассказу Геродота можно привести свидетельство турецкого путешественника Эвлии Челеби, совершившего поездки по Крыму в 1641–1667 гг. Вместе с отрядом паши, а также многочисленными купцами и паломниками, он принял участие в переправе через пролив с таманской стороны на крымскую. Путешественник красочно описал трудности, связанные с этой переправой, но для турок она завершилась вполне успешно[449]. Еще один пример в таком же роде относится к более позднему времени. По свидетельству очевидца, зима 1839–1840 гг. в Предкавказье выдалась очень суровой, в результате этого Керченский пролив покрылся льдом, и сообщение между двумя его берегами осуществлялось на санях[450].

Более отдаленный от Боспора в географическом отношении, но не менее показательный пример приводит арабский историк Ибн Батута. Описывая зимние переправы через Волгу около Астрахани, он сообщает: «Султан остается здесь (т. е. в Астрахани. — Ю. В.) до тех пор, пока усиливается стужа и эта река замерзает. Замерзают и соседние с нею воды. Потом он приказывает жителям этого края привезти (несколько) тысяч возов соломы, которые они кладут на лед, сплотившийся на реке... По этой реке и соединенными с нею водами ездят в арбах на расстояние трех дней пути. Часто по ней проходят караваны, несмотря на конец зимы, но (при этом) тонут и погибают»[451]. Об использовании скованных льдом рек как своего рода зимних дорог вряд ли стоит особо говорить, многие путешественники отмечали это удивительное для них явление[452]. В общем, переправы через замерзшие водные пространства для кочевников не были исключительным явлением. Для того чтобы неподкованные лошади не скользили по льду, могли использоваться самые простые средства (к примеру, разостланная солома), наконец, можно было передвигаться по снегу, а не по открытому льду[453]. Все эти соображения позволяют с полным доверием относиться к сообщению Геродота о зимних переправах скифов через замерзший пролив, признавая их одним из важнейших факторов местной демографической ситуации во время греческой колонизации.

Сталкиваясь с греками на Боспоре, номады, как представляется, не использовали эту зону в экономическом отношении, а лишь рассматривали ее как удобный плацдарм для перемещений в Предкавказские степи. Подобное положение, когда кочевники были вынуждены пересекать территории, занятые представителями других видов хозяйственной деятельности (как правило, земледельцами), засвидетельствовано для различных исторических периодов во многих регионах, в том числе и в степях Евразии[454]. Любопытное свидетельство, позволяющее лучше понять боспорскую ситуацию, оставил Иосафат Барбаро, с 1436 г. долгое время проживавший в Тане. Ему принадлежит описание татарской орды, переправившейся через Дон и продвигавшейся на запад мимо города. Это передвижение он наблюдал в течение всего светового дня, стоя на городской стене; ворота Таны при этом, естественно, были закрыты[455].

В принципе, такое соседство могло создавать немалые трудности для обеих сторон, как для кочевников, так и еще в большей степени для земледельцев. С одной стороны, оно таило в себе возможность возникновения взаимной вражды, конфликтов и т. д., но с другой, во избежание их, к заключению всякого рода договоров, соглашений и пр. В такой ситуации грекам, поселившимся на Боспоре, необходимо было научиться договариваться с варварами, и они, как представляется, овладели этой наукой в совершенстве. В этом отношении еще раз стоит напомнить, что античные письменные источники сохранили информацию об основании Пантикапея на земле, полученной от скифского царя (St. Byz. s.v. Παντικάπαιον).

Существуют веские основания считать, что, несмотря на соседство с номадами, боспорские колонии первоначально существовали в относительно мирной, благоприятной обстановке. Однако в середине VI в. до н. э., может быть, немного ранее или чуть позднее на греческих поселениях фиксируются заметные негативные явления, вероятно, связанные с ухудшением взаимоотношений с местными племенами. Это прежде всего демонстрируют слои крупномасштабных пожаров, открытые археологами в Пантикапее, Кепах, Мирмекии и Порфмии[456]. Таганрогское поселение, о котором было сказано выше, прекратило свое развитие приблизительно в это же самое время[457]. Необходимо подчеркнуть также, что в Мирмекии и Порфмии были обнаружены остатки ранних фортификационных систем, относящихся к второй половине VI в. до н. э.[458], а в Пантикапее — к еще более раннему времени[459]. В настоящий момент они являются наиболее ранними оборонительными сооружениями, открытыми в древнегреческих поселениях северного берега Черного моря.

Все эти факты весьма значимы, но, с другой стороны, не следует забывать, что со второй половины VI в. до н. э. на Боспоре появляются мастерские, продукция которых могла сбываться, в том числе и в варварскую среду. Таких археологических данных не очень много, но они все-таки имеются. В Пантикапее удалось открыть остатки четырех мастерских второй половины VI — начала V в. до н. э., значительную часть продукции которых составляло оружие, защитные доспехи и детали конской сбруи. Все эти изделия могли быть рассчитаны, так сказать, на варварского потребителя[460]. Известная среди специалистов пантикапейская литейная форма, в которой, как считалось, отливались бляхи в зверином стиле[461], при специальном рассмотрении оказалась формой для отливки бутеролей (наконечников ножен) парадных мечей типа келермесских или мельгуновских, т. е. найденных в самых богатых погребальных памятниках периода скифской архаики[462]. Н. А. Онайко предполагала также, что в боспорских мастерских были произведены мечи типа обнаруженных у хут. Шумейко и Томаковки[463]. В общем, весьма вероятно, что на Боспоре могли производиться самые разнообразные изделия, находившие сбыт у номадов, в первую очередь предметы вооружения[464]. Конечно, в торговлю сразу стали вовлекаться, а со временем все в более и более крупных масштабах, вино и предметы роскоши, различные ювелирные изделия, в которых была заинтересована скифская племенная верхушка[465].

Результаты современного археологического изучения заставляют считать, что почти все греческие поселения Боспора первоначально имели довольно примитивный, полуварварский облик, поскольку были застроены заглубленными в землю жилыми и хозяйственными конструкциями (полуземлянками). Как представляется, стадия земляночного домостроительства занимала несколько десятилетий — от 30–35 лет (Тиритака) до 70–80 (Мирмекий). Лишь тогда все полуземлянки засыпались грунтом, и на их месте возводились наземные здания с внутренними дворами, улицы с тротуарами и т. д. Создание урбанистической структуры следует трактовать как важный показатель завершения периода адаптации колонистов к местным непростым климатическим, экологическим и демографическим условиям[466]. С этого времени и приблизительно до конца первой четверти V в. до н. э. боспорские колонии находились на пике процветания.

Правление Археанактидов

О правлении Археанактидов на Боспоре (480/79–438/37 гг. до н. э.) мы знаем из единственного сообщения историка Диодора Сицилийского, отметившего в своей «Исторической библиотеке», что они властвовали 42 года (Diod. XII. 31. 1). О том, какие другие важные события имели место в это время на берегах пролива, древний историк, к сожалению, информации не оставил[467]. В такой ситуации приходится полагаться на данные молчаливой археологии, а они позволяют считать, что это было время заметной дестабилизации военно-политической обстановки в степях Северного Причерноморья, связанной с усилением скифской агрессивности. Столь серьезное изменение общей ситуации может быть объяснено по-разному. Некоторые исследователи связывают его с победой скифов в войне против персидского царя Дария, происшедшей, скорее всего, в диапазоне между 515 и 512 гг. до н. э.[468] Изгнание персов из пределов Скифии, конечно, имело важное военнополитическое значение, но, на мой взгляд, оно не могло стать причиной дестабилизации обстановки в регионе. Такая перемена, скорее всего, была вызвана продвижением с востока Евразийских степей приблизительно в конце VI в. до н. э. новых скифских племен[469]. Очень может быть, что это были скифы царские, которых Геродот назвал самыми храбрыми и самыми многочисленными, считавшими «других скифов своими рабами» (Herod. IV. 20). Вполне возможно также, что «отец истории» имел в виду именно скифов царских, когда писал о сколотах (о них см. также гл. 2, раздел «Миграции кочевников и археология»), которые к скифам себя не относили, их так называли греки (Herod. IV. 6)[470]. Эти «новые номады» с археологической точки зрения имели культуру, в некоторых чертах отличную от культуры времени скифской архаики, но имеющиеся различия, как представляется, греками не рассматривались как значительные, во всяком случае, они не помешали им распространить на пришельцев этноним «скифы».

Как представляется, появление новых групп кочевников стало причиной нарастающей военной напряженности в регионе, зафиксированной имеющимися источниками. Можно полагать, что скифы царские не сразу стали господствовать в Северном Причерноморье. Междоусобные войны, разразившиеся в это время в степях, к концу первой трети V в. до н. э. стали всеохватывающими[471], началась военная экспансия скифов на Балканы (Herod. IV. 40). В результате происшедших изменений греческие государства региона оказались в очень сложной ситуации, многочисленные сельские поселения Нижнего Буга и Днестра прекратили свое существование[472]. Следы пожаров были открыты в ряде боспорских городов, и в некоторых из них были возведены оборонительные сооружения: Пантикапей, Мирмекий, Тиритака, Порфмий, Фанагория и др.[473] В такой непростой ситуации в 480/79 гг. до н. э. боспорские полисы, как можно предполагать, объединились в оборонительный союз во главе с Археанактидами (Diod. XII. 31. 1). Только объединенными усилиями они смогли противостоять скифскому натиску. Кем были эти Археанактиды, с уверенностью сказать невозможно. Скорее всего, их надо рассматривать как влиятельный аристократический род, много сделавший для освоения Боспора греческими переселенцами.

Для понимания непростой ситуации этого времени имеет значение одно необычное археологическое открытие, сделанное в 2010 г. при раскопках Пантикапея[474]. Здесь было найдено захоронение расчлененного коня в богатой сбруе, украшенной ажурными бляхами в скифском зверином стиле. Туша коня была расчленена по продольной оси и лишена головы. Столь необычный ритуал был совершен в первой четверти V в. до н. э., при этом, что особенно важно, произошло это на слое пожара. В. П. Толстиков и М. Б. Муратова считают, что принесенный в жертву конь был вражеским. Они пишут: «Очень возможно, что здесь представлен ритуал, включавший в себя элементы симпатической магии и направленный на сдерживание вражеских нападений, дабы избежать в будущем последствий предыдущего столкновения, результатом которого явился пожар начала первой четверти V в. до н. э.»[475]. С мнением уважаемых специалистов вполне можно согласиться.

Долгое время считалось, что для защиты от давления из степей при Археанактидах был возведен вал, отсекавший восточную часть Керченского полуострова, который вошел в научную литературу под названием Тиритакского[476]. Такое фортификационное сооружение, разумеется, должно было пресечь доступ кочевникам к переправам через Керченский пролив, о которых немало было сказано в предыдущем разделе. Современные археологические исследования, однако, заставляют относиться к данной гипотезе с очень большой осторожностью. А. А. Масленников, много сделавший для изучения боспорских валов, считает, что на месте Тиритакского вала существовали три разновременных сооружения, самое раннее из которых можно датировать лишь первой половиной IV в. до н. э.[477] Вне зависимости от этого, следует предполагать, что важным результатом успешного противостояния боспорян скифскому натиску стало прекращение регулярных передвижений кочевников через замерзший пролив[478], которые, как говорилось выше (гл. 3, раздел «Греческая колонизация и ранняя история апойкий Боспора Киммерийского»), были основным фактором демографической ситуации на Боспоре во время греческой колонизации.

Оборонительный союз Археанактидов вряд ли можно понимать как единое государство или тем более державу. Греческие полисы в его структуре, скорее всего, сохранили свою автономию, на что может указывать факт монетной чеканки, осуществлявшейся не только Пантикапеем, но Фанагорией и Нимфеем[479]. Немалое значение для понимания исторической ситуации имеют также курганы местной знати, которые приблизительно с середины V в. до н. э. стали возводиться около Нимфея, Пантикапея, Фанагории, Кеп и, вероятно, Гермонассы. Эти памятники имеют принципиальное значение для понимания специфики исторического развития Боспора. Дж. Бордман не без основания писал, что научный интерес к боспорским колониям в немалой степени объясняется их близостью к богатейшим скифским курганам[480]. Следует подчеркнуть, что прочная традиция совершения такого рода погребений на Боспоре сложилась именно при Археанактидах[481]. На этом основании можно даже предположить, что в отражении скифской агрессии греческим полисам помогали союзные им варварские племена. Имеющиеся материалы, таким образом, дают основания считать, что внутри союза Археанактидов боспорские апойкии сохранили определенную степень независимости[482].

В отношении этого исторического этапа следует обратить внимание еще на одно важное обстоятельство. Дело в том, что за многие десятилетия, прошедшие со времени появления на берегах Керченского пролива греческих колоний и до середины V в. до н. э., археологические материалы не дают оснований судить о культуре боспорской аристократии. Действительно, для обозначенного периода нам неизвестны ни монументальные гробницы, ни богатые погребения, которые можно было бы уверенно связывать с этой группой населения. Такое положение не может не вызывать вопросов, поскольку в истории любого общества элита играет очень важную роль[483]. Отмечу, что в данном случае речь идет именно об аристократической культуре, а не о существовании социального слоя аристократов. Таковые, естественно, были среди колонистов, и в жизни ранних апойкий их значение нельзя подвергать сомнению, в частности, это с уверенностью можно сказать в отношении Археанактидов. Вот только аристократическая культура долгое время почти не проявлялась в археологических источниках. Самыми ранними элитарными погребениями Боспора следует считать упомянутые выше курганы с местными чертами обряда и сопровождающего инвентаря — наличием оружия (оборонительного и наступательного), золотых украшений в скифском зверином стиле, сопровождающих захоронений коней, бронзовые детали узды которых опять же исполнены в скифском зверином стиле (рис. 9), и т. д. Некоторые исследователи считают эти погребения варварскими, другие полагают, что так могли хоронить и греков. В любом случае, однако, следует признать, что яркая и самобытная культура элиты Боспора стала формироваться под сильным варварским влиянием[484].

Ранние Спартокиды

По сообщению Диодора Сицилийского, власть на Боспоре принадлежала Археанактидам 42 года, и в 438/37 гг. до н. э. она перешла к Спартоку (Diod. XII. 31.1), который, если судить по имени, был не эллином, а фракийцем[485]. Его потомки, Спартокиды, правили здесь более трех веков. Эта важная перемена пришлась на начало нового периода в истории Северного Причерноморья, отличавшегося относительной стабилизацией военно-политической обстановки. Царские скифы, как можно считать, к этому времени установили полный контроль над степями и, по выражению Геродота, считали «других скифов своими рабами» (Herod. IV. 20). Постепенное ослабление военной опасности к концу третьей четверти V в. до н. э., вероятнее всего, стало предпосылкой общей стабилизации, выразившейся в развитии экономической и культурной жизни в регионе. В дальнейшем обозначенная стабилизация привела к «золотому веку» Великой Скифии[486], самым позитивным образом отразившись на положении всех расположенных здесь греческих государств. Не случайно, что около 430 г. до н. э. греки начали реколонизацию сельскохозяйственных территорий Северо-Западного Причерноморья[487]. Такое могло иметь место только в условиях отсутствия военной опасности.

Все категории источников показывают, что «золотой век» на Боспоре Киммерийском продолжался с последней трети V по первую четверть III в. до н. э. включительно. Он был таковым, даже несмотря на серию войн, развязанных Спартокидами на Боспоре в конце V — первой половине IV в. до н. э. (о них будет сказано чуть ниже). Одним из наиболее существенных признаков благоприятной военно-политической ситуации в регионе было развитие боспорской хоры, явный пик в истории которой приходится на конец этого периода[488]. С обозначенным явлением самым непосредственным образом был связан следующий важнейший момент — на рассматриваемом этапе большого размаха достиг боспорский хлебный экспорт в страны Средиземноморья, прежде всего в Афины. Античные письменные источники засвидетельствовали весьма крупные цифры поставок зерна, осуществлявшихся правителями Боспора (Dem. XX. 32; Strab. VII. 4. 6). Помимо того, активно развивалась торговля Боспора с хинтерландом (так часто называют территории, населенные варварами), о чем свидетельствуют многочисленные археологические материалы. Показательно, что во второй половине IV в. до н. э. небольшая боспорская колония функционировала как отдельный греческий квартал в структуре варварского Елизаветовского городища в Донской дельте[489].

Первые Спартокиды проводили весьма активную политику, направленную на усиление государства и расширение его границ[490]. Сатир I захватил Нимфей и пытался завоевать Феодосию; Левкон I сумел овладеть Феодосией, Фанагорией, а также территориями ряда местных племен на азиатском Боспоре: синдов, торетов, керкетов и др. Эти завоевания осуществлялись отнюдь не просто, они требовали значительного напряжения сил — Сатир I по одной из версий скончался под стенами Феодосии, а Левкону I даже пришлось отражать нападения флота Гераклеи Понтийской (греческая колония, расположенная на южном берегу Черного моря) на район Керченского пролива. Историк Полиэн сохранил рассказ о весьма примечательном эпизоде, происшедшем во время этих военных столкновений. Воины Левкона были построены в две линии — впереди стояли тяжеловооруженные греческие пехотинцы (гоплиты), а за ними — скифы. Первые действовали очень медлительно и по существу не противодействовали вражеским высадкам. Тогда Левкон открыто объявил, что если те будут продолжать действовать в таком же духе, то скифы должны стрелять им в спины из луков. «Узнав об этом, гоплиты мужественно воспрепятствовали врагам высадиться» (Polyaen. Strateg. VI. 9. 4). Из этого несколько анекдотичного рассказа можно сделать вывод о существовании между Боспором и Скифией самых тесных, союзнических отношений.

Именно при Левконе I греко-варварское Боспорское царство обрело свою своеобразную форму с полиэтничной структурой и смешанной культурой. Начиная с этого правителя, Спартокиды стали носить пышный титул, в котором позиционировали себя архонтами Боспора и Феодосии, но царями подчиненных им варварских народов[491]. Все эти особенности позволили некоторым исследователям сближать Боспор с более поздними эллинистическими монархиями[492]. Знаменитый советский антиковед В. Д. Блаватский даже считал, что при Спартокидах Боспорское государство сложилось как протоэллинистическая монархия[493]. Эта точка зрения не нашла особой поддержки cреди исследователей[494], хотя она имеет немалое рациональное зерно[495].

Греко-варварский характер государства Спартокидов ярко проявился в погребальных памятниках элиты — знаменитых курганах Боспора Киммерийского. Иногда они располагались одиночно или небольшими группами на равнине, но наиболее показательные курганные некрополи локализованы по вершинам холмистых гряд (Юз-Оба и др.); они представляют собой цепочки насыпей (рис. 10). М. И. Артамонов по этому поводу правильно заметил: «Где это видано, чтобы греки, жители городов, устраивали кладбища вдали от городов, в степи, да еще располагали курганы так, как они размещались обычно у кочевников, т. е. по сыртам, вдоль водораздельных холмов? Уже одно это расположение должно указать каждому внимательному наблюдателю на тесную связь погребенных со степью, а не с городом»[496]. Наиболее распространенным и массовым типом курганных ансамблей ранних кочевников, как известно, была цепочка. Боспорские архитекторы, продумывая структуру ландшафтных погребальных памятников, использовали именно этот простой тип, позволявший продемонстрировать «оптический эффект ритмического строя, создававший при перспективном наблюдении иллюзию бесконечного ряда»[497]. Нет сомнения, что этим способом достигалось выражение фундаментальной идеи, связанной с представлением о вечности жизни, о связи земного существования правителей государства с их посмертной судьбой.

Новой структуре государства соответствовала новая топография размещения погребений местной аристократии. На сей раз могильные насыпи были сгруппированы около двух столиц Боспора — Пантикапея и Фанагории. Первая из этих групп более многочисленна и показательна, она включает курганы с очевидными варварскими особенностями: Куль-Оба, курган Патиниоти, курган на землях Мирзы Кекуватского и др.[498] Хрестоматийно известным памятником такого рода является курган Куль-Оба, раскопанный в окрестностях Керчи в 1830 г.[499] Эти раскопки стали важнейшей вехой в становлении боспорской (да и всей российской!) археологии. В обнаруженном здесь каменном склепе находились три погребения («царь», «царица» и «конюх»). Еще одно, более раннее погребение было обнаружено под полом склепа, из него происходит знаменитая золотая пластина, изображающая лежащего оленя (рис. 11). Погребальный инвентарь Куль-Обы потрясает роскошью и разнообразием. На шею «царя», к примеру, была надета витая золотая гривна, концы которой были украшены фигурками скифских всадников (рис. 12). У ног «царицы» находилась золотая чаша с изображениями сцен из скифской жизни (рис. 13). Есть веские основания считать, что эти сцены отражают мифологическую традицию, связанную с легендой о происхождении скифов[500].

[433] Толстиков 2017: 29.

[434] Кузнецов 1991: 31–34; KosheLenko, Kuznetsov 1998: 255.

[435] Копылов, Ларенок 1994: 5; Копылов 1999: 174–175; 2006: 85; см. также: Мачинский 1989а: 20.

[436] См.: Gajdukevic 1971: 32–38, 170–255.

[437] Виноградов 1993а: 86; 1999б: 104–105; 2005а: 222; но ср.: Молев 1997: 9; Анохин 1999: 6–10; Завойкин 2001а; Зубарь, Зинько 2006: 15–16; Зинько 2007: 38–39; Tsetskhladze 1997: 44.

[438] Завойкин 2013: 283–285.

[439] Гайдукевич 1949: 33; Gajdukevic 1971: 40.

[440] Вахтина и др. 1980; ср.: Виноградов 2005а: 214220.

[441] Баранов 1990: 15.

[442] Там же. Весьма показательно, что в районе Керченского пролива существовали «хазарские переправы», засвидетельствованные рассказом Ибн-ал-Биби. См.: Якубовский 1927/1928: 54.

[443] Мачинский 1989б: 9.

[444] Виноградов 1993а: 88–89; 2005а: 223; о сельской округе Ольвии этого времени см.: Крыжицкий и др. 1989: 12–95.

[445] Абрамов, Паромов 1993: 71 сл.; cp.: Завойкин, Масленников 2006; Зубарь, Зинько 2006: 89–90; Saprykin 2006: 275.

[446] Соловьев, Бутягин 2002: 71; Виноградов 2002а; 2006б: 75; ср.: Горлов 2007: 96.

[447] В подтверждение этого приведу некоторые исторические параллели, связанные с походом Тамерлана. В арабских источниках имеются свидетельства об областях Мамукту (Мамкуту) и Бугаз-Кум, первую из которых обычно помещают на Северном Кавказе, а вторую — в низовьях Волги. В этих областях находились острова, жители которых, «сделав воду крепостной стеной», отказывались подчиниться Тимуру. Островитяне были покорены только зимой, когда вода была скована льдом. См.: Тизенгаузен 1941: 123, 184.

[448] Масленников 2001а: 309 сл.; Паромов 2006: 376.

[449] Эвлия Челеби 1996: 164–166.

[450] Филипсон 2000: 139.

[451] Тизенгаузен 1884: 301.

[452] См.: Тизенгаузен 1884: 306, 309; Рубрук 1993: 109.

[453] Барбаро 1971: 145.

[454] Хазанов 2008: 77; Khazanov 1984: 33.

[455] Барбаро 1971: 142–143.

[456] Кузнецов 1992: 32, 42; Вахтина, Виноградов 2001; Виноградов 2005а: 224–224; 2008: 42 сл.; Толстиков 2017: 35; Vinogradov 1999: 288–290.

[457] Копылов 1999: 174–175.

[458] Вахтина, Виноградов 2001; Виноградов 2008: 42 сл.; Vinogradov 1999: 290–293.

[459] Толстиков 2017: 35.

[460] Трейстер 1988: 58–59.

[461] Марченко 1962; Блаватский 1964: 40–41; Онайко 1966: 164–165; Яковенко 1976: 129.

[462] Трейстер 1988: 46–48; 1992: 74–75; 1998: 131–132.

[463] Онайко 1966.

[464] Онайко 1966: 159 сл.; Марченко 1971; Черненко 1979.

[465] Прушевская 1955: 336; Вахтина 1984: 9–10.

[466] Виноградов 1999б: 108.

[467] Завойкин 2013: 286.

[468] См.: Виноградов Ю. Г. 1983: 399 сл.; Толстиков 1984; Шелов-Коведяев 1985а: 66–67; Васильев 1992; Vinogradov 1980: 70 ff.

[469] См.: Алексеев 2003: 168–193; Виноградов 2001а: 124–127; 2002б: 184–185; Marcenko, Vinogradov 1989a: 288–290.

[470] Виноградов 2001а; но ср.: Исамгилов 1993: 63.

[471] Скорый 1997: 70; Murzin, Skory 1994: 70–71.

[472] Марченко 1980: 142–143; Vinogradov 1980: 71; Okhotnikov 2001: 103; Kryzhitsky 2005: 127.

[473] Толстиков 1984: 26–31; 2017: 40–42; Шелов-Коведяев 1985а: 67; Виноградов 1992: 107; Виноградов, Тохтасьев 1994; Вахтина 1995: 33; Алексеева 1997: 13; Зинько 2007: 62; Tolstikov 1986: 168–170.

[474] Толстиков, Муратова 2013: 188–190; Толстиков 2015: 279.

[475] Толстиков, Муратова 2013: 190.

[476] См.: Толстиков 1984: 32 сл.

[477] Масленников 2003: 188–189. Признавая важность этого заключения, следует указать на необходимость продолжения исследований в данном направлении, обещающем новые открытия. Ср.: Завойкин 2006: 106; Зубарь, Зинько 2006: 39–40.

[478] Виноградов 2005: 243, 245.

[479] Анохин 1986: 14–16; 1999: 41, 44–46; Васильев 1992: 123; Shelov 1978: 11–32.

[480] Boardman 1964: 263.

[481] Виноградов 2001б: 77–78; 2005: 245–248.

[482] Виноградов 2002б: 191–192; 2005: 259–260.

[483] См.: Виноградов 2017б.

[484] Виноградов 2019: 4–5.

[485] См.: Виноградов 2017в: 112–115.

[486] Marcenko, Vinogradov 1989а: 809.

[487] Виноградов, Марченко 1995: 81; ср.: Braund 2007: 63.

[488] Кругликова 1975: 53 сл., 254, рис. 101; Паромов 1990: 64; Масленников 1998а: 43; Зубарь, Зинько 2006: 73 сл.; Зинько 2007: 82–83; Saprykin 2006: 275–277.

[489] Марченко и др. 2000: 248–252.

[490] См.: Шелов-Коведяев 1985а: 82–143; Виноградов, Горончаровский 2009: 71–79; Gajdukevic 1971: 65–84.

[491] См.: Тохтасьев 2001.

[492] Жебелев 1953: 158; Minns 1913: 565, 577; Rostovtzeff 1930: 561, 568; ср.: Зубарь, Зинько 2006: 60, 94.

[493] Блаватский 1959: 14–22; 1985: 109–122.

[494] Шелов-Коведяев 1985а: 182 сл., 186; 1985б: 320; Завойкин 2001б; Сапрыкин 2003: 28.

[495] Подосинов 2014.

[496] Артамонов 1949: 31.

[497] Чернопицкий 1980: 185; см. также Чернопицкий 1983; 1984.

[498] Виноградов 2005а: 268–274; 2017в: 160–176.

[499] См.: Ростовцев 1924: 376–385; Гайдукевич 1949: 267–277; Артамонов 1966: 62–66; Виноградов 2010а; Алексеев 2012: 19–20, 172–193.

[500] Раевский 1970; 1977: 34–36; 1985: 17–22; 2006: 52–55; 282–287.