– Ну, что ж. Тогда не будем откладывать. Завтра утречком и двинемся. Через Волгу-матушку перемахнем и…
Александра Сергеевна повернулась и открыла глаза.
– Как? Через Волгу? На ту сторону? По воде?
Ленька знал, что мать всю жизнь смертельно боялась воды. Она даже дачи никогда не снимала в местах, где поблизости была река или озеро.
– Мама… ничего, – забормотал он, заметив, как побледнела мать. – Бежим давай! Не бойся… не утонем…
– Ну, что ж, – сказала она, помолчав. – Как хотите… Я готова.
В эту ночь Ленька долго не мог заснуть. Задремал он только под утро, и почти сразу же, как ему показалось, его разбудили.
Мать и Нонна Иеронимовна стояли уже совсем готовые к путешествию. За плечами у Тиросидонской висел плотненький, ладно пригнанный, застегнутый на все пуговки и ремешки рюкзак.
– Ну, батенька, и мастак ты спать, – сказала она Леньке.
– Какой мастак? Я и не спал вовсе, – обиделся Ленька.
– Не спал? Вы слыхали?! Полчаса минимум будили мужичка… А ну, живо сбегай умойся, и – в добрый путь.
Ленька побрызгал на себя остатками теплой и не очень чистой воды, привел, насколько это было возможно, в порядок свой окончательно обтрепавшийся костюм и уже направился к выходу, как вдруг вспомнил что-то и повернул обратно.
– Куда? – окликнула его Тиросидонская.
– Идите… идите… я сейчас… я догоню вас.
В углу под кроватью стоял жестяной бидончик. Отыскав обрывок газеты, Ленька тщательно завернул в него свое сокровище, сунул под мышку и побежал к лестнице.
– Что это? – удивилась учительница. – А! Знаменитая барселонская жидкость?!
– Леша!! – взмолилась Александра Сергеевна. – Умоляю тебя: оставь ты ее, пожалуйста! Ну куда ты с ней будешь таскаться?
– Нет, не оставлю, – сказал Ленька, сжимая под мышкой бидончик. – А во-вторых, – повернулся он к Тиросидонской, – это не барселонская жидкость, а бордосская.
– Ну, знаешь, – хрен редьки не слаще. Разница не велика. Гляди, батенька, намучаешься.
– Не намучаюсь, не бойтесь, – храбро ответил Ленька.
На улицах было еще совсем тихо, когда они вышли из подъезда гостиницы. Утро только-только занималось. На засыпанных стеклом и кирпичом мостовых хозяйничали воробьи. Где-то за бульваром привычно и даже приятно для слуха постукивал пулемет. Сквозь густую пелену черного и серого дыма, висевшую над развалинами домов, пробивались первые лучи солнца. Было похоже на солнечное затмение.
У театра какие-то люди в черных затрепанных куртках и в круглых фуражках без козырьков сидели на корточках и чистили песком медные котелки.
– Это же немцы, – сказал, останавливаясь, Ленька. – Мама, откуда здесь немцы?
– Идем, детка. Не оглядывайся, – сказала мать.
– Нет, правда… Нонна Иеронимовна, это ведь немцы?
– Это пленные, – объяснила учительница. – Говорят, белогвардейцы хотели заставить этих несчастных воевать на своей стороне, а когда немцы отказались, – загнали их сюда – в самое пекло – в центр города.
«Значит, это они пели третьего дня», – подумал Ленька. И вспомнил, что именно здесь начались тогда его мытарства.
У входа на бульвар беглецов остановил патруль.
– Куда?
– Да вот перебираемся в более безопасное место, – с улыбкой ответила Тиросидонская.