– Я думал, – сказал Ленька.
– Вот как? И долго думал?
Ленька молчал.
– Должен тебе напомнить, голубчик, – ласково сказал Краузе, – что в мое время мальчиков, которые так поступали, секли розгами.
– Сколько я вам должен? – глухо сказал Ленька.
– Сколько должен? А это мы сейчас подсчитаем.
Краузе скинул перчатку и стал загибать толстые, розовые, как у младенца, пальцы.
– Насколько мне помнится, ты разбил всего сорок восемь бутылок пива и двадцать четыре бутылки лимонада. Если считать по нынешнему курсу… Сейчас, погоди… Четырежды восемь – тридцать два и плюс четыреста восемьдесят… Это значит… пятьсот, пятьсот двенадцать и плюс…
Он долго шевелил и губами и пальцами и наконец радостно объявил:
– Всего ты мне должен семьсот восемьдесят четыре миллиона рублей.
Ленька чуть не упал.
– Послушайте, но ведь вы же мне тоже должны! – воскликнул он.
– Я? Тебе?
– Вы же не заплатили мне жалованья!
– Ах, вот как? Ты считаешь, что заслужил жалованье? Ну, что ж. Так и быть, скинем сотенку. За тобой шестьсот восемьдесят миллионов. Изволь поплачивать.
– У меня нет, – сказал Ленька упавшим голосом.
– Я понимаю, что у тебя с собой нет. Но, может быть, дома?
– Нет, и дома нет.
– Если у тебя нет, так найдется, вероятно, у матери. Ты где, кстати, живешь, я забыл?
Ленька хотел соврать, но почему-то не соврал, а сказал правду:
– Здесь… вот в этом доме… в розовом… около церкви…
– Прекрасно. Идем!
– Куда? – похолодел Ленька.
Он представил себе все, что сейчас произойдет. Представил огорчение матери, испуганную рожицу Ляли, ехидные усмешечки тетки.
– Адольф Федорович! – воскликнул он.
Хозяин схватил его за руку.
– Ты что – хочешь, чтобы я милицию позвал?
Они уже шли через двор и подходили к подъезду, когда Ленька предпринял еще одну попытку разжалобить хозяина.
– Адольф Федорович! – взмолился он. – Пожалуйста… Клянусь! Я завтра… я послезавтра достану… я принесу вам деньги. Запишите мой адрес. Я здесь вот, на этой лестнице, в тридцать первой квартире живу. Ей-богу! Адольф Федорович… Пожалуйста… прошу вас…
Вряд ли хозяин пожалел Леньку. Скорее всего, он побоялся объясняться с незнакомой ему женщиной. Подумав и потеребив заиндевевшую бородку, он сказал: