– С отменным удовольствием, обер-каммерхерр фон – Резанов.
Два кадета Шляхетного корпуса, братья фон Копебу, стройные, подтянутые ребята с отличной выправкой, снесли шкатулку Резанова с документами в шлюпку и остались в ней ждать, стоя. На пристани невдалеке майор Крупский, агент компании рыбаков и местный священник-миссионер о. Гервасий, наблюдали, как сильно осунувшийся после болезни Резанов осторожно сходил по трапу, поддерживаемый под локоть Иваном.
– Что он, болен? – спросил агент майора.
– Теперь ничего, говорят, а хворнул изрядно.
– Еле ходют, – покачал головой священник.
– Эх, дал бы Бог пронесло б благополучно, – вслух подумал майор, вспомнив, какая гроза разразилась над тихим Петропавловском в первый приезд Резанова. Какую особу принимать – личный друг государю!
Выйдя из шлюпки всё с помощью Ивана, Резанов благословился у священника и с тенью улыбки на осунувшемся лице поздоровался с майором.
– Рад вас снова видеть, Андрей Иванович. Как вас тут Бог миловал это время?
– Нам что делается, ваше высокопревосходительство! – осторожно принял Крупский протянутую бледную руку в свою обширную длань. – Вот вы будто изволили с тела маленько сдать с прошлого лета.
– Да, хворнул порядком, и не раз. Море замучило. Хочу у вас немного отойти прежде, чем дальше идти, коль не стесню.
– Помилуйте, ваше высокопревосходительство, какие стеснения! Милости просим. Мы от всей души.
– Верю, верю. Потому-то к вам и напросился опять.
Назначив агенту, когда явиться, Резанов направился к белевшемуся невдалеке комендантскому дому под красной крышей среди обступившей его зелени деревьев. У порога калитки он было споткнулся, но Иван вовремя поддержал под руку. В тепло натопленных сенях, вкусно, хозяйственно пахнувших пирогами и жареной живностью, встретила пышная майорша в шумящем шелковом платье, такая же добродушная толстушка, как майор, с раскрасневшимися от плиты щеками-пышками.
– Батюшки, что это, ваше высокопревосходительство, как похудели! – всплеснула она руками в искреннем порыве сочувствия. – Уж видать японские харчи не на пользу вам пошли.
– Куда с вашими сравниться, Марфа Тимофеевна! Все ваши кулебяки вспоминал. Ну, как детки? У Ванятки зубки прорезались благополучно?
– Прорезались, прорезались. Память то у вас какая при таких делах!
– И любимица моя Машутка бойко уж, поди, в буквах разбирается?
– Все вспоминала, как вы ее учили. Ждет вас, не дождется.
Условившись с гостеприимной майоршей, что он с удовольствием отведает ее снеди попозже, приняв кое-кого и покончив с срочной корреспонденцией в Петербург, Резанов попросил прислать ему пока только стакан чаю с хлебом и прошел в приготовленную для него комнату.
Тут все было, как в прежний приезд, – очень просто, уютно и изумительно чисто: пышно взбитая постель, простой еловый стол для письма, другой небольшой для еды, два-три кресла обитых клеенкой, рукомойник в углу. Не забыли поставить табуретку для его шкатулки у письменного стола – мелочь, но дорого внимание. На окнах в лучах выглянувшего солнца вдруг загорелась герань. Жарко дышала печь. Кадеты внесли шкатулку красного дерева, поставили ее на табуретку возле стола для письма и стали на вытяжку.
– Благодарю вас, господа. Вы ведь завтра в Петербург с Фоссе? Батюшке вашему поклон скажите. Да передайте, мы с Иван Федоровичем вашей службой изрядно довольны.
– Рады стараться, ваше высокопревосходительство!
– Как вернетесь сейчас на корабль, скажите, дали бы знать командиру «Марии» Машину, да лейтенантам с «Феодосии» Хвостову с Давыдовым, явились бы ко мне поскорее. Ну, с Богом! Счастливого пути.
Кадеты откланялись, ловко повернулись и лихо щелкнули каблуками. «Славные ребята», подумал им вслед Резанов, «бравые выйдут офицеры».
Он прошелся по комнате, подождал, пока Иван принес чай и вынул из сундучка самое нужное, хлебнул чаю и прилег. Какое наслаждение было лежать на настоящей кровати, зная, что она не начнет качаться! Так бы и пролежал целый день, наслаждаясь ощущением твердой земли под собой, ни о чем не думая. Но надо было заняться письмами, чтобы отправить их с отъезжающими.
Он переломил себя и встал, подошел к столу, достал ключ с цепочки, нагнулся над шкатулкой, и вдруг ему стало нехорошо. Пошли лучи в глазах, как бывало в Петербурге, и окружающая действительность отодвинулась сразу далеко. Он постоял, закрыв глаза, рванул ворот рубашки, посидел с закрытыми глазами, подождал, пока перестанут играть лучи. «Все ж дрянь мое здоровье», – подумал он, выкладывая на стол письменные принадлежности и корреспонденцию из Петербурга. «Куда мне такую даль без лекаря ехать! Надо, надо Лангсдорфа уговорить. А ну закобенится?» Припадок дурноты и мысль эта, и вид неприятных писем из Петербурга спугнули бодрое настроение, которым он начал было набираться, съехав на берег. Такие резкие перемены настроения были ему очень свойственны. Все показалось опять в мрачном свете.
Государь, вот, выражает уверенность в его успехе в Японии, а он должен признаться в полном провале. Хотел он, вот, смягчить признание сообщением о своем намерении карательную экспедицию в Японию послать, чтобы добиться от нее, чего нужно, не мытьем, так катаньем. Да легко сказать – экспедицию послать. Как ее пошлешь, если на Аляске такой развал идет, как о том Наталия пишет? Если это так, то у Баранова, пожалуй, никаких судов нет, кроме этих «Марии» и «Феодосии», построенных еще до разгрома первого его форта. И каковы то еще офицеры окажутся?
Он вскочил и, как маятник, пошел мерить жарко натопленную горницу, пятнадцать шагов вперед, пятнадцать назад, без конца, стараясь придумать, с чего начать письмо государю. Но сколько ни думал, вступительные фразы, какие надо было, никак не складывались. Он подошел было к столу, набросал несколько слов, зачеркнул, еще написал, скомкал лист бумаги и с досадой швырнул под стол.
Иван постучал тихонько.
– К вам доктор Лангсдорф, Николай Петрович.