– Удивляюсь сей дерзости, – не сдерживая раздражения, резко ответил Резанов, рывком приняв бумаги от переводчика. – Может ли кто запретить моему государю писать, который через то еще больше чести сделал кубосскому величеству, нежели ожидать он мог. Они оба императоры, но кто из них более, не нам решать здесь. Что до четырех японцев, нами привезенных, сие есть со стороны монарха моего милость относительно Японии, которая из единого человеколюбия к облегчению их недостатков последовала. Не думают ли японцы и россиян трактовать, как некогда португальцев?
По знаку Ито, один из губернаторов быстро нагнулся к оппер-толку и что-то шепнул. Тот перевел:
– Великий посол сегодня обеспокоился, не лучше-ль отложить беседу до другого дня?
– С великим моим удовольствием, – ответил Резанов. И повернувшись, он быстро вышел.
Переводчики и другие чиновники кинулись за ним, уговаривая успокоиться, выкурить трубку, выпить чаю с конфетками (и какими – то обсахаренными морковками!). Но Резанов решительно отказался. Чиновники были в ужасе, предвидя от несдержанности посла всякие для него неприятности. Как Резанов доносил об этом Александру в ближайшем всеподданнейшем докладе, «переводчики, вздыхая, просили офицеров уговорить меня, чтобы я умерял в будущее свидание ответы, и признаюсь вашему величеству, что и сам неумеренность свою почувствовал…».
Когда Резанов вступил на палубу дожидавшейся его барки у пристани, чтобы ехать обратно, прибежал, запыхавшись, старший оппер-толк и передал ему бумагу, заключавшую мотивированный отказ японского правительства вступить с Россией в договор и принять царское посольство и подарки. Бумага гласила:
«Во времена древние корабли всех народов допускались в порты Японии безотказно. Но с течением времени японцы обнаружили, что иностранцы доверием их злоупотребляют. Поэтому, свободный допуск чужеземных кораблей в порты Японии был отменен. С тех пор, торгуя лишь с голландцами, Япония процветала. А потому, вновь открывать теперь порты свои другим нациям японское правительство не видит никаких причин. Что до царских посольства и подарков, то принять таковые император Японии не может по двум основаниям. Во-первых, ежели бы повелитель Японии принял подарки царского величества, то ему пришлось бы ответить равноценными подарками и для вручения их послать в Россию посольство. Но закон строжайше запрещает японцам выезд за пределы своего отечества. Следовательно, посольство в Россию послано быть не может, а потому и российское посольство повелителем Японии принято быть не может. Во-вторых же, если бы Япония и пожелала ответить столь же великолепными подарками, какие прислал русский император, то у нас не хватило бы средств так поступить. По всем этим соображениям преславный повелитель Японии просит великого русского посла, оставил бы тот добролюбно его страну из уважения к древним законам Японии. Что до расходов, понесенных японским правительством снабжением русского корабля харчами за все время стоянки его в нагасакском порту и починками оного корабля, то все расходы эти японское правительство постановило принять на счет казны в знак признательности русскому правительству за хлопоты и расходы, им понесенные по присылке в Японию четырех ее граждан».
Все это звучало логично и корректно. Маленькая Япония дала великой России пощечину, на которую Резанов был бессилен ответить.
На следующий день состоялась вторая и последняя аудиенция. Напуганный резкостью посла накануне, Ито был на этот раз «ласковее», как Резанов выразился в донесении Александру, и выслушал его возражения на резолюцию правительства, не перебивая. Но они остались без ответа. Когда Резанов стал еще раз настаивать на принятии японским правительством привезенных им подарков в качестве простого изъявления дружбы со стороны русского царя, не ждущего ответных подарков, Ито ответил, что об этом пришлось бы вторично сноситься с Иеддо, сношения потребовали бы опять нескольких месяцев, и вряд ли великому послу стоило бы терять еще столько времени и, может быть, понапрасну. Тогда Резанов попросил счет на все расходы, понесенные японским правительством в связи с пребыванием русского посольства в японских водах. Но Ито ответил, что расходы эти уже приняты на счет государственного казначейства и обсуждать этот вопрос он полномочий не имеет. В заключение, губернаторы дали Резанову указания, как его кораблю безопасно выйти из залива, посоветовав держаться подальше от фортов, охраняющих вход в залив, во избежание неприятных случайностей, все трое пожелали ему счастливого пути, и русский посол был отпущен.
Он вернулся в Мегасаки, чувствуя себя, как побитая собака. В душе его клокотала бессильная ярость, и на его лице будто бы все еще горела пощечина, которую слабосильная Япония осмелилась дать могущественной России. Местные японцы, узнав о неудаче русской миссии, приходили выражать Резанову и его свите свое сочувствие.
«В последние дни, записал он, приходили с караульни, чрез преданных нам офицеров, разного рода люди со мною прощаться, с искренностью уверяли, что россиян никогда не забудут, и приносили связки белых вееров, чтобы подписал я им имя свое и день прихода нашего, что будут сохранять, как драгоценность. Я писал им по-японски и голландски разные девизы, офицеры также на других веерах подписывали свое имя». Третьего апреля царские подарки поехали обратно на «Надежду» – на этот раз без всякой помпы: гобелен с портретом Александра и другие гобелены, и гордый горностаевый плащ, и драгоценные меха чернобурой лисицы свернули в тюки и зашили в циновки, и сверкающий каменьями Екатеринин слон и электрическую машинку, доставившую столько развлечения японским чиновникам, и все множество других предметов заколотили в простые ящики и японские носильщики в будничных кофтах потащили эту громоздкую кладь на пристань, где Резанова с его кавалерами ждала простая барка. Через три дня, 6 апреля 1805 г., «Надежда» снялась, взяв курс обратно на Петропавловск. Суета и тревоги последних дней сломили Резанова. Он слег, совсем опять расхворался и пролежал большую часть пути, пользуясь внимательным уходом Лангсдорфа. Тяжело переживая свое поражение, преувеличивая свою вину, он бичевал себя за позор пощечины, полученной Россией, за свою горячность, несдержанность, отсутствие дипломатического такта, укорял себя за то, что слишком легкомысленно доверился директору голландской фактории Деффу, выболтав ему много лишнего: в последние дни пред отплытием, дружественно расположившиеся к нему японцы намекали ему, что хитрый голландец вел двойную игру, оказывая дружбу Резанову и в то же время тайно употребляя все усилия, чтобы повредить ему во мнении японцев и, таким образом, помешать заключить с ним торговый договор.
Или вдруг, измучив себя таким самобичеванием, Резанов принимался утешать себя, вспоминая уверения других японских друзей, что он просто явился жертвой интриг японских политических партий. По-видимому, так оно и было. Но лучше себя от этого он не чувствовал. Так или иначе карта его была решительно бита, по его ли вине или нет Россия получила пощечину, и он знал, что не будет ему покоя, пока не смоет ее, отомстив Японии. Отлежавшись, он стал разрабатывать план, как это сделать, и додумался до посылки карательной экспедиции.
Ко времени прихода в Петропавловск, план определился окончательно. По приходе в Ново-Архангельск, он снарядит два судна под командой лучших морских офицеров, перешедших на службу компании, и пошлет их осенью наказать японцев. Независимо от нагасакского поражения сделать это показалось необходимым. Они слишком осмелели в последнее время, начав хозяйничать на русских Курильских островах как дома, и даже завод построили на Урупе, ближайшем к Охотску. Обо всем этом говорили ему не раз. Карательная экспедиция погонит их оттуда, затем очистит от них Сахалин, которым в Петербурге очень интересовались, – ему пред отъездом из Петербурга настоятельно поручили выяснить, кому он принадлежит, Китаю или Японии, сравняет с землей поселок Мацмай, чтобы нагнать страху на весь остров Нипон, и разрушит, где только можно, все японские рыбалки-становища, лишив пищи и крова население тысяч в двести человек. Осуществить этот план казалось не трудно. Военная сила Японии была, по-видимому, ничтожна, об этом говорил вид тщедушных солдат в юбках с подогнутыми коленями, каких он приметил в Нагасаках, и убогие пушки на лафетах из бамбука, подмеченные в подзорную трубку на дрянных батареях по мысам, защищавших вход в нагасакский залив. Принятое решение ободрило Резанова и он сразу почувствовал себя лучше. Главное, оно облегчало признание государю в понесенном поражении и обещало спасти так блестяще начатую карьеру, для которой это поражение представило большую угрозу. В то время, как Резанов предавался мстительным планам, как смыть позор России, там, в этой далекой России, родился будущий адмирал и впоследствии граф Путятин, которому около полувека спустя предстояло повторить опыт Резанова. Придя в Нагасаки на прославленном Гончаровым «Фрегате Паллада» в сопровождении 80-ти пушечной «Дианы», успеха и он не достиг, приоткрыв лишь не много по шире дверь в Японию до него с Резановым запертую наглухо для всего мира. Они проторили дорогу американскому адмиралу Матью Перри, который придя с сильной эскадрой прямо на рейд Йокагамы, вынудил японское правительство подписать первый куцый торговый договор, предоставивший Америке права торговли лишь на малой территории около 14-ти миль в диаметре. А полностью воспользовался плодами попыток Резанова, Путятина и Перри скромный разорившийся американский импортер фарфора Таузенд Гаррис, который, запив в тоске по умершей матери, ринулся скитаться по Китаю и назначен был первым американским консулом в Японию лишь потому, что других любителей на этот пост не нашлось. Прибыв в Японию без фрегатов и пушек, но с хорошим винным погребом и с очень большим запасом доброжелательства и добродушия, этот скромный человек, став в течение года кумиром японцев, добился всего, чего хотела Америка, в дипломатическом договоре, подписанном им в 1858 году, который послужил образцом для всех договоров, позже заключенных с Японией другими великими державами.
Глава 5
В гостеприимном доме Петропавловского коменданта
Опять знакомая картина: тихая гавань в Авачинской губе с покосившейся пристанью, белый каменный дом коменданта порта под красной железной крышей, неподалеку небольшая контора Российско-американской компании, церковь, десятков пять изб, сараи для вяления рыбы, казармы матросов, ссыльных и их надзирателей, кругом горы в снегу под свинцовым небом и за душу хватающие крики чаек с утесов точно жалобный плач детей, – таков был Петропавловск теперь, в мае, каким он запомнился в первый заход сюда ранней осенью. Разница была только в том, что собаки, занятые ездой в зимние месяцы, теперь стаями бродили на свободе вдоль берега, лохматые и дикие, подчеркивая безнадежную унылость картины.
Но как ни печальна казалась она Резанову, его неудержимо потянуло на берег. Он неимоверно устал от многомесячного трепания по морям и океанам, надоели лица окружающих, свидетелей неудач, опротивели самые стены каюты, полной неприятных воспоминаний. Хотелось скорее на русскую землю, скорее стряхнуть с себя опостылевшие впечатления среди новой обстановки и бодро начать новую полосу деятельности. Поэтому, лишь только «Надежда» бросила якорь, придя рано утром, Резанов сейчас же послал капитана Кошелева к коменданту, майору Крупскому, с просьбой оказать ему еще раз гостеприимство пред дальнейшим плаванием, а Ивану приказал поскорее собирать последние неуложенные вещи. На «Надежду», уходившую через несколько дней доканчивать плавание, Резанов уже не собирался вернуться. Из Петропавловска он предполагал идти в Русскую Америку на корабле своей компании, и для этой цели его уже ждал в гавани компанейский бриг «Мария» рядом с компанейским же транспортом «Феодосией», которая должна была доставить советника Фоссе, майора Фридерицкого и двух кадетов, братьев Коцебу, в Охотск, откуда те возвращались в Петербург сухим путем. Таким же порядком рассчитывал вернуться позже и Резанов, побывав в Русской Америке. «Мария» с «Феодосией» ждали посольство в петропавловской гавани уже с января, так как, уходя из Петропавловска в конце августа, Резанов рассчитывал вернуться туда не позже конца года.
Вышло иначе.
Кошелев вернулся с толстой пачкой корреспонденции, лежавшей в комендантском доме тоже около четырех месяцев, и с сообщением, что помещение для Резанова приводится спешно в порядок и будет готово часа через три – к полудню.
Резанов занялся корреспонденцией.
В дружеском письме, датированном октябрем, Александр сообщал теперь уже устаревшую злобу политического дня о корсиканском узурпаторе, своими руками возложившем императорскую корону на свою голову. В связи с этим государь замечал, что надобно обратить теперь особенно серьезное внимание на наши американские владения, так как по слухам Наполеон имел намерение стать твердой ногой в Америке. А, между тем, по доходящим вестям дела наши там все еще не ладятся, – государя очень беспокоило известие о разрушении индейцами первого русского форта, возведенного на материке Америки, на Аляске, Барановым. Он просил Резанова, чтобы тот поспешил в Русскую Америку из Японии и подробно отписал, что он там найдет. В заключение государь сообщал, что от графа Головкина, посланного в Китай с миссией, тождественной резановской, вести пока неутешительны, и выражал надежду получить от Резанова более отрадные новости об успехе его японского посольства.
Приблизительно такого же содержания было и письмо от графа Румянцева. Резанов взял третье, от директоров главного правления компании. Читать его было еще досаднее. Те прямо выражали уверенность в блестящем окончании японской миссии, спрашивали, много ли заказов получил Резанов на меха в Японии, и давали совет подумать теперь о заключении торговых договоров с Кохинхиной и Бурмой. Чудаки! Как вытянутся их лица, когда они узнают о полном провале резановской миссии!
Резанов взял самый увесистый пакет, от Шелиховой. Тоже веселого мало. Наталья не пожалела восклицательных знаков. Первая барановская крепость на Аляске погибла – какой ужас, какие убытки для компании! А дивиденд все падает! И то ли еще будет, ежели так продолжится! Из Русской Америки только неприятности и слышишь теперь. Новая партия сибирских ссыльных, посланная правительством по ходатайству главного правления для колонизации Аляски, находится в самом бедственном положении, как в Петербург дошло окольным путем через Англию: жить негде, есть нечего. И что там Баранов думает? Морские офицеры опять жалуются: морского ихнего дела Баранов не знает, а сует в него нос и только мешает. Какие меры принял Резанов? Такие вести, а также слухи о продолжающемся хищническом истреблении промыслового зверя, о голодании промышленников, о жестоком обращении Баранова с туземцами чести компании не делают. Всему этому должен быть положен решительный конец. Враги компании твердят, что общее положение в Русской Америке значительно ухудшилось в последнее время вместо того, чтобы улучшиться, и что если так пойдет дальше, то драгоценный промысел вернется к тому хаотическому положению, какое существовало в период свободной добычи мехов. В заключение, Наталья Алексеевна сообщала вкратце, что дети здоровы и благополучны.
Последнее известие лишь на минуту остановило на себе внимание Резанова. За время путешествия, семья и смерть Ани ушли вдаль, и боль утраты притупилась. Замечание же Шелиховой по поводу врагов его взволновало. Да, конечно. Враги, завистники, – а у него их не мало, пользуются его отсутствием, нашептывают государю против него. А какая буря злорадства поднимется, когда Фоссе с Фридерицким вернутся в Петербург и там узнается позор его провала в Японии, позор пощечины, полученной Россией! Надо бы самому теперь съездить в Петербург и на словах все объяснить государю. На словах это легче сделать. И бурю завистнических инсинуаций он заставил бы утихнуть, если б появился сам. Мысль съездить в Петербург до Русской Америки у него и раньше мелькала. Но теперь об этом и думать нечего, раз государь, вот, настаивает, чтоб он торопился в Русскую Америку. Ну что ж, обойдется дело и письмом – мысль о карательной экспедиции выручит.
Пробило восемь полуденных склянок. Вошел Иван.
– Обед готов, Николай Петрович. Может, покушаете напоследок.
– Нет уж, брат, спасибо. Накушались мы тут с тобой японского провианта достаточно. Как у тебя с вещами?
– Да все готово. Большие вещи уже на берег свезли. Сейчас шлюпка вернулась, можно ехать.
Резанов запер полученную корреспонденцию в шкатулку красного дерева с письменным прибором и документами, подставил плечи под плащ, который на него накинул Иван, кинул последний взгляд на опостылевшую каюту, перекрестился мелким крестом и пошел к трапу. С Крузенштерном, офицерами и всеми прочими он уже простился, убедительно попросив не делать ему решительно никаких официальных проводов. Тем не менее, когда он теперь вышел на верхнюю палубу, вахтенный начальник вызвал Фалрепных и резановский личный конвой. Бравые гренадеры, которым капитан Кошелев роздал утром по червонцу на брата от его имени, особенно старательно прокричали, что полагалось, когда он сказал им теперь несколько слов на прощанье, поблагодарив за верную службу. На шум, вскочив из-за обеда, дожевывая кусок и вытираясь салфеткой, прибежал маленький доктор Лангсдорф.
– Одну минутку, хох экселленц, – догнал он Резанова, направлявшегося к выходному трапу. – Я хотел сказать, что за особую честь почту быть вам полезным, пока мы здесь. К вашим услугам во всякое время днем и ночью.
– Спасибо, доктор. А я как раз о вас думал сегодня. Надо кое о чем потолковать срочно. Хотел сказать, чтоб вам передали. Не приедете ли, как только откушаете?