Тишина за моей спиной стала густой. Я чувствовала его взгляд на затылке.
Затем я услышала, как он отставляет бокал. Звук был твёрдым, финальным. Его шаги приблизились. Он остановился в паре шагов.
— Розовые, — произнёс он наконец. Его голос был низким, задумчивым. — Цвет первой любви. Благодарности. Нежности. Гораздо лучше белого.
Я медленно обернулась. Он стоял, глядя на розы. Его профиль в полумгле был жёстким, но в уголке рта дрогнула невысказанная мысль.
— Они тебе идут, — добавил он просто, переводя взгляд на меня. В его голубых глазах не было жалости. Было холодное и точное признание. Он видел не просто цветы. Он видел жест. И одобрил его.
Воздух между нами стал сжиматься, становясь плотным и звонким, как натянутая струна.
Мы просто смотрели друг на друга. Его аура не давила теперь. Она обволакивала. Тёплой, тяжёлой волной, в которой умещались и лёгкость от смеха, и горечь его признаний, и это новое, щемящее понимание. Она давала опасное, хрупкое утешение. В том, что я не одна вижу абсурд этого дома.
Но, как всегда, всему хорошему приходит конец.
Из коридора, как удар топора по тишине, послышался взрывной голос отца:
— Чёрт возьми, долбанные либералы!
Мы с Коулом одновременно перевели взгляды на дверной проём. В этом синхронном движении была почти интимность. Мы оба ощутили, как наша хрупкая связь дрогнула. В наших взглядах, встретившихся на долю секунды, промелькнуло одно и то же чувство. Быстрое, как вспышка, и безмолвное, как вздох.
В проёме показалась мама с каменным лицом. За ней шагал отец, яростно набирая сообщение.
Но всё изменилось в одно мгновение. Как только его взгляд наткнулся на Коула, гневная маска сменилась неестественно радушной улыбкой.
— Сынок! — воскликнул он, шагая вперёд с распростёртыми руками. — Прости старика! Но ты, я вижу, не скучал!
Его взгляд, скользнув по мне, не задержался и на секунду. Всё его внимание было приковано к Коулу. «Сынок». Слово прозвучало фамильярно, грубо — уродливая попытка приближения, которую он никогда не позволял себе с нами.
Коул преобразился мгновенно. Всё человеческое, что было в нём секунду назад, испарилось. На лицо вернулась лёгкая, контролируемая улыбка делового партнёра.
— Джон, — его голос зазвучал бархатно и ровно. — Ничего страшного. Ваша Кейт оказала мне образцовый приём.
Он произнёс это с непринуждённой лёгкостью, вложив в слова нотку почти отеческой похвалы. Отец фыркнул одобрительно и бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд. Удовлетворение — не мной, а тем, что я не подвела.
— А как ты думал? — отец хлопнул себя ладонью по груди. — Моё воспитание!
Коул издал короткий, хриплый смешок — не искренний, а тот, что положен в ответ на браваду. Я видела, как его глаза стали стеклянными. Он играл свою роль. Безупречно.
— Кейт, — отец рявкнул уже в мою сторону, тон снова стал властным. — Давай быстрее, накрывай на стол! Ярость пробуждает аппетит в мужчинах!
Я кивнула, опустив глаза. Механически принялась делать то, что было доведено до автоматизма. Мои движения были точными, выверенными, пустыми.
Отец, хлопнув Коула по плечу, направился к выходу.
— Пойдём, сынок, покурим. Обсудим кое-что на свежем воздухе.
Коул кивнул, бросив на меня последний, быстрый взгляд. В нём не было ничего личного. Только нейтральная вежливость гостя. Затем он развернулся и последовал за отцом.
В кухне осталась мама. Она не помогала. Она инспектировала. Её холодные глаза скользили по каждой вилке, каждому ножу. Воздух вокруг неё был стерильным и тяжёлым.
Затем, не глядя на меня, она произнесла ровным, не терпящим возражений голосом. Голосом главного врача, выносящего вердикт.
— Кейт.
Я замерла с графином в руках.
— Ты разговаривала с Коулом в первый и последний раз.