Мой удивительный мир: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Далеко не безразличен для человека удивительный мир бабочек. Кто не слышал про козни капустных белянок и совок, яблонной плодожорки, сибирского и непарного шелкопрядов, могущих уничтожить многие гектары леса? Не так давно открыли бабочку, которая питается… кровью. Она прокалывает хоботком кожу! Зато что вы скажете по поводу единственного поставщика натурального шелка — тутового шелкопряда?

В то же время ученые бьют тревогу по поводу быстрого снижения численности — особенно в районах интенсивного земледелия и в пригородных зонах — таких красивейших и безвредных бабочек, как парусники махаон, аполлон, подалирий, как многие перламутровки, павлиний глаз, некоторые виды голубянок.

…Маленькие яркокрылые жители нашей планеты уже порхают в пробуждающихся лесах, рощах и колках, олицетворяя приход весны. Между прочим, все три лесных красавицы, о которых речь шла вначале, совсем безвредны для человека: их личинки питаются лесными растениями и сорняками. Эти трое — лишь первые вестники. Скоро их будет много-много: так называемых дневных бабочек лишь в одной Западной Сибири двести двадцать видов.

СИБИРСКИЕ ПЕРВОЦВЕТЫ

В различных местностях подснежниками зовут совсем разные цветы. Притом далеко не везде называют подснежниками первоцветы, те самые, что цветут первыми-первыми, пока еще снег не сошел. На юге Западной Сибири, к примеру, подснежниками именуют горицвет и сон-траву. Хотя зацветают они, когда снега, как говорится, «след простыл», все вокруг уже зе-леным-зелено, а многие травы уже отцвели и рассеяли свои семена.

А ведь первым в этих краях зацветает другое чудесное растение. На пустырях, глинистых и песчаных склонах в лесу, на старых покинутых муравейниках, даже у карьеров и на отвалах строек растет эта неприхотливая травка, незаметная летом, — листья ее, сидящие на длинных слабых черенках, распластались по земле и потому закрыты другими травами.

По нескольку дней в году, ранней-ранней весной, с заурядным растением, у которого прошлогодние листья давно отгнили и засохли, а новые еще и не думали нарождаться, происходит чудо. Еще лежат в кустах сугробы, а порой налетают снежные тучи, из которых сыплет как в феврале, еще не набухала на деревьях ни одна почка, и корни их еще не оттаяли в земле, насквозь промерзшей за долгую зиму, — как на темных, лишь с поверхности чуть оттаявших склонах, казалось бы еще безжизненных (ведь рядом лежит снег), вдруг загораются неведомо откуда взявшиеся ослепительно-желтые солнышки цветков — десятки, сотни. Они поднялись на крепких толстых стеблях, стоящих совершенно вертикально и окрашенных в изысканный цвет — светло-зеленый с темно-розовым.

Расцвела мать-и-мачеха…

Наверху каждой мясистой розовой колонки — цветок. При первом взгляде он напоминает цветок одуванчика (оба растения — в одном семействе сложноцветных), но он вдвое меньше размером, и все в нем как-то тоньше, изящней, чем у его ядреного летнего родственника. Лепестки мать-и-мачехи узенькие, словно лучики, нарисованные у сказочного солнышка тонкой кистью, а сам цветок светлее одуванчика, но не просто желт. Для одуванчика художнику подойдут, в основном, краски под названием «кадмий желтый средний», для весенней же красавицы скорее всего подошли бы «кадмий желтый лимонный» или, еще лучше, «стронциановая желтая».

Но в моих этюдах даже эти краски не передавали истинный образ цветка. В его желтом сиянии скрывалась какая-то загадка. Увы, проходили весны, отцветала мать-и-мачеха, и цветовая тайна сказочных солнышек оставалась для меня неразгаданной.

Между прочим, почти такую же тайну скрывало от меня еще одно существо, появляющееся каждую весну в эту самую пору. Это — бабочка-лимонница с ее сияюще-желтыми крыльями, в которых было что-то очень похожее на цветение мать-и-мачехи, будто примесь какой-то неведомой краски, непохожей на обычную желтизну.

Оказалось: и в том и в другом случае в основной желтый тон цветка или крыла, видимый нами, «подмешана» изрядная доза ультрафиолетового цвета, не ощутимого человеком. Лишь очень немногие люди способны уловить «кусочек» широкой ультрафиолетовой полосы спектра — тот, который прилегает к видимому нами фиолетовому концу радуги; люди эти описывают его как некий желто-лиловый, похожий на сияние электросварки или ртутной электролампы.

А вот насекомые этот цвет видят отлично. Это доказано, например, на многочисленных опытах с медоносными пчелами. Бабочкам-лимонницам он нужен, несомненно, для привлечения друг друга. Цветки же мать-и-мачехи «сигналят» ультрафиолетом ранневесенним насекомым-опылителям, которых в эту пору в природе еще очень немного. Но сила этих лучей такова, что иная куртинка мать-и-мачехи буквально жужжит от крылатой живности, слетевшейся издалека к цветкам.

Кого тут только нет! Серые земляные пчелки-галикты и коллеты, грузные яркие шмелихи… Особенно шикарны андрены, крупные земляные пчелы: представьте себе пчелу с блестящечерным, отливающим синевой брюшком, темными непрозрачными крыльями, а на спинке — красновато-оранжевый теплый ворс. Копается неторопливо такое изысканно одетое существо в сказочно-желтом цветке, и не поднимается рука с сачком на это живое чудо.

Равно как и не поднимается моя рука сорвать этот дивный цветок, даром что местами их очень много и что заготовляют мать-и-мачеху килограммами в лекарственных целях.

Удачней всего получались у меня этюды с мать-и-мачехи, когда в лимонную акварель добавлял я немного флуоресцирующей желтой гуаши. Но, к сожалению, флуоресцирующие краски не выходят при последующем цветном перефотографировании такого этюда на слайды — для воспроизведения в книжных иллюстрациях.

Волшебные солнышки мать-и-мачехи как бы открывают парад сибирских первоцветов. Еще несколько дней, и расцветают нежно-кремовые таинственные колокольцы сон-травы, миниатюрные фиалки, лучистые темно-желтые горицветы-адонисы, крохотные бокальчики медунки, мерцающие красными, лиловыми, синими искрами в уже зеленеющих травах и то и дело склоняющиеся под тяжестью тружеников-шмелей.

Не говоря уж, конечно, о буйстве ив. Великое множество тальников, верб, ракит, ветел, лозняков, красноталов, черноталов (все это — ивы!) уже оделось в праздничный наряд пушистых медовых сережек. И слетаются к ним тысячи пчел за первым весенним взятком. До чего же хорош ивовый мед — душистый, светлый, текучий. Не зря ждали этой поры пчеловоды: именно на ивах заготавливают крылатые труженицы и свежую пергу — консервированную пчелами ивовую пыльцу, высококалорийный белковый корм для своих личинок.

А сколько других насекомых уже слетелось к душистым солнечным ивам — бабочек, наездников, ос, диких пчел, цветочных мух, шмелей!

Ивы в цвету… Если бы мне предложили придумать новый календарь, то я, не задумываясь, положил бы начало года на апрель — пору цветения первых ив. Потому что всегда именно с этого момента начинается настоящая весна — новый рабочий год и природы, и человека.

КОЕ-ЧТО О СОЛНЦЕ

Стоит ли здесь лишний раз повторять, что вся жизнь на планете, все дела земные, да и сама Земля — от Солнца? И в научных трудах об этом писано-переписано, и в рассказах о природе, и в стихах, и в песнях. И все равно я не могу не сказать несколько своих собственных слов о нашем добром старом светиле. Причем хочется сделать это именно здесь, в «весенних» главах книги, потому что мы особенно радуемся солнцу именно весной.

Когда человек впервые в жизни видит Солнце? Ответить трудно: слишком мал тогда человек. Но некоторые из своих самых первых впечатлений, связанных с самим Солнцем, я все же помню.

Днем, как надо тому и быть, никакого Солнца я не замечал, хотя на родине моей оно ярче яркого — не зря, наверное, говорят и пишут «солнечный Крым»… А вот к вечеру «незаметный» днем солнечный шар становился вполне видимым: пары нагретых за день морей, окружающих наш небольшой полуостров, делали воздух густым и на просвет полупрозрачно-красным. Светило, склоняясь к горизонту, становилось темно-багровым, почти «приемлемым» для зрения. И я, помнится, с крыльца нашего дома подолгу глядел на него — высоких зданий тогда здесь не было, а вместо улицы, такой узенькой сейчас, была обширная пустынная площадь с одноэтажными домиками по одной стороне. Лишь с начала 30-х годов застраивающаяся площадь преобразовалась в улицу — Фабричный спуск. Это рядом с симферопольской телевышкой — мне повезло, я родился и вырос в самой высокой части города, откуда видны были и закаты и многое другое.

Закаты были всегда разными — из-за облаков, всякий раз расцвечивающих вечернее небо то огненными, янтарными и лиловыми драпировками, то тончайшими золотыми кружевами, то как бы струями расплавленного металла, а иногда солнечный шар… менял свою идеально круглую форму, и с ним творилось что-то странное. Чем он ближе подплывал к горизонту, тем явственней чувствовались на нем неровности и вмятины. И похоже было, что светило терпит какую-то страшную беду: вмятины делались ужасающе-глубокими, бедное Солнце, стискиваемое неведомыми силами, становилось через несколько минут уже и не шаром. Это было нечто бесформенное, растекающееся на доли, с трудом удерживающие друг друга. Но вот злые силы брали верх, и от кривого помятого Солнца, колыхаясь, отрывался большой кусок, повисая в небе отдельно от светила…

Так было, однако, не всегда: нередко Солнце заходило за дальние холмы идеально или почти круглым. Flo стоило появиться в небе дальнему морскому мареву, которое еще заранее угадывалось по густо-красной предзакатной мгле, повисшей вдали, как снова происходили таинственные метаморфозы. Солнце коверкалось, сжималось, разделялось на куски, перетекающие друг в друга, которые то снова сливались, то опять разрывались.

А наутро светило, «отдохнувшее и излечившееся», круглое и веселое, как ни в чем не бывало заливало своими щедрыми яркими лучами наш солнечный город…

Никто не мог мне толком объяснить, почему происходит с Солнцем такое. Мол, это «кажется»… (увы, такой ответ меня не удовлетворял). И вообще, смотреть на Солнце нехорошо, вредно. Вот в этом была несомненная правда: после созерцания солнечных вечерних метаморфоз в глазах долго плавали и прыгали целые стаи точно таких же солнц, только не красных, а ярко-зеленых, мешающих потом смотреть куда бы то ни было.